Фандом: Ориджиналы. Эмилия качается на качелях. Она делает это всю жизнь, не слишком задумываясь, в чьих руках находятся концы веревок, кому она обязана всем. Осознание приходит, увы, слишком поздно, когда поблагодарить уже не получится…
Добавить в моё избранное
3 мин, 10 сек 6094
Эмилия качается на качелях. Утреннее бледно-голубое небо детства играет с ней, то отдаляясь, то приближаясь, ласково обнимает, подкидывает, хохочет вместе с ней; солнечные лучи покрывают поцелуями щеки, бледные, как у всякого домашнего ребенка. Эмилия — девочка, маленькая, нежная, хрупкая, недавно расставшаяся с матерью и братом. Ей больно, одиноко, грустно. Она часто плачет и, плача, видит, как в добрых глазах отца тоже появляется влага. Ей не хочется его расстраивать, но слезы катятся сами собой. Она чуть было не соскальзывает с качелей, но чьи-то невидимые заботливые руки чудесным образом возвращают ее на место. «Все будет хорошо», — шепчет нежный голос, обычно такой высокий, но сейчас такой низкий, чуть ли не мурлычущий от нежности.
Эмилия качается на качелях. На ярком, дневном небе начинают формироваться облака. Ей пятнадцать, и она глубоко несчастна. Класс из передового превратился в некое подобие самых отсталых индивидуумов школы, и ее перевели в другое учреждение, где все чужое, непривычное, насмешливое и критичное. Она кожей чувствует неприятные взгляды девочек, перешептывающихся за спиной, злые усмешки мальчиков почти в лицо. Ее отец известен, а она тиха и застенчива — разве в этом есть ее вина?! Она, видя усмешки и слыша перешептывания, словно балансирует между бездной и… И чем-то лучшим, чем бездна. Один неверный шаг, и она начинает качаться, размахивать руками, пытаясь удержать равновесие. И, когда она уже почти падает, вновь появляются руки, милые, родные, и вновь помогают ей выпрямиться, поддерживают. «Все будет хорошо», — снова шепчет тот же голос, затихая, отдаляясь…
Эмилия качается на качелях. На бело-сером небе нет ни клочка синевы. Ей двадцать два. Она так и осталась маленькой девочкой с нежным сердцем, которое так подло изранил дорогой ей человек. У нее на руках трое детей, трое обожаемых ангелочков, платящих матери таким же обожанием. Дедушка, отдавший бы все, чтобы быть с ними чаще, в них души не чает. Качели скрипят. Отец опасно болен, очень болен. Ему тяжело, и Эмилия не находит себе места от горя. Ей тяжелее вдвойне. Она страдает и за него, и за себя, мучительно переживая все, что только может вообразить. Она опять плачет по ночам, прекрасно зная, что причиняет боль тем, кто ее любит. Слез опять не сдержать. И — волшебные руки появляются из ниоткуда, ласково поглаживают по спине, голове, перебирают волосы, успокаивая. «Все будет хорошо», — говорит все тот же голос, неуловимо кашляя, задыхаясь и сдерживаясь, словно от боли.
Эмилия качается на качелях. Небо начинает темнеть, а на горизонте появляются первые тучи. Ей двадцать шесть. Она стоит за кулисами, с замиранием сердца глядя на отца. На глазах ее слезы счастья. Он вновь поет, вновь живет, вновь смеется! Она цепляется за драпировку, стараясь ничем не выдать своего волнения, что ей плохо удается. Руки дрожат, бессердечно комкая тяжелую ткань. Губы беззвучно шепчут слова благодарности. Она так надеялась, что он выздоровеет, что все будет по-старому, что они будут собираться по выходным, как раньше, что он будет дурачиться, играя на рояле и нарочно фальшивя. Эйфория переполняет душу: мечты сбылись! Она так счастлива, что буквально падает на стул, предусмотрительно поставленный рядом с ней кем-то из работников. И родные руки, ставшие привычными за эти годы, одобрительно хлопают ее по плечу. «Все будет хорошо», — ласково говорит голос, но на этот раз в нем появляются легкие нотки печали.
Эмилия качается на качелях. Тучи затягивают небо, нависая над головой. Слезы текут по бледному лицу. Ее словно выпили, измучили, изувечили. Качели резко останавливаются, и она с размаху падает на землю, ударяясь руками. Боль немного отрезвляет ее; она выпрямляется, становится на колени, поднимает залитое слезами лицо к свинцовому небу и молитвенно складывает руки, начиная походить на Агнес в «Доне Карлосе». «Господи, Господи… — шепчет она исступленно. — За что, тетя Ли?!» Безмолвие царит вокруг. Только громыхает высоко в тучах разгневанный Зевс. Не появляются руки, не гладят по спине, не теребят волосы, не треплют по щеке, не обнимают ласково. Не произносит мурлыкающий от счастья голос низменное:«Все будет хорошо». «За что, тетя Ли?! — повторяет Эмилия исступленно. — За что я одна, мама?!»
Эмилия качается на качелях. На ярком, дневном небе начинают формироваться облака. Ей пятнадцать, и она глубоко несчастна. Класс из передового превратился в некое подобие самых отсталых индивидуумов школы, и ее перевели в другое учреждение, где все чужое, непривычное, насмешливое и критичное. Она кожей чувствует неприятные взгляды девочек, перешептывающихся за спиной, злые усмешки мальчиков почти в лицо. Ее отец известен, а она тиха и застенчива — разве в этом есть ее вина?! Она, видя усмешки и слыша перешептывания, словно балансирует между бездной и… И чем-то лучшим, чем бездна. Один неверный шаг, и она начинает качаться, размахивать руками, пытаясь удержать равновесие. И, когда она уже почти падает, вновь появляются руки, милые, родные, и вновь помогают ей выпрямиться, поддерживают. «Все будет хорошо», — снова шепчет тот же голос, затихая, отдаляясь…
Эмилия качается на качелях. На бело-сером небе нет ни клочка синевы. Ей двадцать два. Она так и осталась маленькой девочкой с нежным сердцем, которое так подло изранил дорогой ей человек. У нее на руках трое детей, трое обожаемых ангелочков, платящих матери таким же обожанием. Дедушка, отдавший бы все, чтобы быть с ними чаще, в них души не чает. Качели скрипят. Отец опасно болен, очень болен. Ему тяжело, и Эмилия не находит себе места от горя. Ей тяжелее вдвойне. Она страдает и за него, и за себя, мучительно переживая все, что только может вообразить. Она опять плачет по ночам, прекрасно зная, что причиняет боль тем, кто ее любит. Слез опять не сдержать. И — волшебные руки появляются из ниоткуда, ласково поглаживают по спине, голове, перебирают волосы, успокаивая. «Все будет хорошо», — говорит все тот же голос, неуловимо кашляя, задыхаясь и сдерживаясь, словно от боли.
Эмилия качается на качелях. Небо начинает темнеть, а на горизонте появляются первые тучи. Ей двадцать шесть. Она стоит за кулисами, с замиранием сердца глядя на отца. На глазах ее слезы счастья. Он вновь поет, вновь живет, вновь смеется! Она цепляется за драпировку, стараясь ничем не выдать своего волнения, что ей плохо удается. Руки дрожат, бессердечно комкая тяжелую ткань. Губы беззвучно шепчут слова благодарности. Она так надеялась, что он выздоровеет, что все будет по-старому, что они будут собираться по выходным, как раньше, что он будет дурачиться, играя на рояле и нарочно фальшивя. Эйфория переполняет душу: мечты сбылись! Она так счастлива, что буквально падает на стул, предусмотрительно поставленный рядом с ней кем-то из работников. И родные руки, ставшие привычными за эти годы, одобрительно хлопают ее по плечу. «Все будет хорошо», — ласково говорит голос, но на этот раз в нем появляются легкие нотки печали.
Эмилия качается на качелях. Тучи затягивают небо, нависая над головой. Слезы текут по бледному лицу. Ее словно выпили, измучили, изувечили. Качели резко останавливаются, и она с размаху падает на землю, ударяясь руками. Боль немного отрезвляет ее; она выпрямляется, становится на колени, поднимает залитое слезами лицо к свинцовому небу и молитвенно складывает руки, начиная походить на Агнес в «Доне Карлосе». «Господи, Господи… — шепчет она исступленно. — За что, тетя Ли?!» Безмолвие царит вокруг. Только громыхает высоко в тучах разгневанный Зевс. Не появляются руки, не гладят по спине, не теребят волосы, не треплют по щеке, не обнимают ласково. Не произносит мурлыкающий от счастья голос низменное:«Все будет хорошо». «За что, тетя Ли?! — повторяет Эмилия исступленно. — За что я одна, мама?!»
