Фандом: Гарри Поттер. О любви, прошедшей испытание временем, о недозволенной страсти, о похоти, о целомудренной привязанности, о любви к другу, о любви к науке.
Добавить в моё избранное
24 мин, 45 сек 730
Как ни странно, это удалось сделать довольно легко. Эйлин внимательно слушала все, что ей говорила Пернелла, и, наклонив голову, шептала: «Да, мадам!» (Пернелла не собиралась играть в дочки-матери, и сразу объяснила девочке, как ее следует называть.)
Эйлин, даже отмытая и переодетая, производила впечатление замарашки, наверное, из-за черных волос, выбивающихся из косы, черных глаз и ресниц, славно намазанных ваксой, из-за сероватой бледности, потрескавшихся губ, цыпок на руках.
Она не задавала вопросов, послушно отправилась в свою комнату, легла в кровать. Так же послушно поднялась, когда Пернелла разбудила ее в пять утра, выслушала наставление, что с завтрашнего дня она должна в это время вставать сама, и ответила: «Да, мадам». Книксен Эйлин делать не умела, а Пернелла догадывалась, что сейчас такому не учат. Ела она аккуратно, хотя из столовых приборов знала только миску и ложку, не привередничала. А вот со стола убирала безобразно и пол мыть не умела.
В течение месяца Пернелла убедилась, что Эйлин выполняет все ее распоряжения, но если ей не дать указаний, замирает на месте, глядя перед собой невидящими глазами, и даже не пытается чем-то себя занять. Эта инертность ей не нравилась, но все могло быть гораздо хуже. Свое детство Пернелла помнила смутно, последние две сотни лет они с Николя жили замкнуто, с семейными парами не общались, но, изредка выбираясь в город, она видела ребятишек, шумных, подвижных, своевольных, и мысль, что кто-то, подобный, будет носиться по ее дому и саду, приводила ее в ужас. Эйлин была, видимо, меньшим из возможных зол. К своим розам Пернелла ее, разумеется, не подпускала, но девочке хватало работы в огороде и по дому. К сожалению, сделать из Эйлин хорошую хозяйку оказалось задачей непосильной.
За что Принцев можно было от чистого сердца поблагодарить, так это за то, что Эйлин в семь лет говорила на латыни и знала греческий, хотя бы на уровне названий и терминов. То есть, она понимала, что написано на табличках в саду и огороде, на этикетках колб и ящичков. Ей можно было поручить навести порядок в библиотеке, расставить по порядку карточки, заполнить каталог, такие задания она выполняла тщательно и аккуратно. А вот по дому она работала, спустя рукава, после нее оставались недочищенные котлы, разводы мыльной воды на полу, очистки, нитки.
Что, особенно, раздражало Пернеллу, так это — огрызки: когда Эйлин осознала, что может есть все, что растет в саду, она постоянно ходила с каким-нибудь яблоком, грушей или ягодами, и оставляла везде огрызки, вишневые косточки, шелуху от арбузных семечек. Пернелла не представляла, как с этим бороться: бить, лишать еды — негуманно. Она объясняла, что это — свинство, заставляла убирать за собой — Эйлин безропотно выполняла задание, и тут же оставляла новый огрызок.
Готовила Эйлин из рук вон плохо, хотя, вроде бы, прилежно слушала указания Пернеллы и старательно им следовала. Убедившись, что толку от девочки в приготовлении пищи нет, Пернелла отстранила ее от этих обязанностей, позволив только выполнять подготовительную работу: вымыть, почистить, порезать, растереть.
Шить Эйлин с грехои пополам научилась, но выходило у нее косо, криво, и как-то невпопад: пуговицы не подходили к ткани, карманы оказывались не на месте, а уж аккуратно заштопать, незаметно ушить — она не могла совершенно.
Принцы, Принцы! Уже в годы юности Пернеллы они считались не от мира сего. Для девочки, которая семь лет, жила с парализованным магом-легилементом, слепым сквибов и выжившей из ума старухой — ясновидящей, Эйлин была вполне адекватна. Почтительна, тиха, ненавязчива, иногда Пернелла даже забывала о ее существовании.
Самое главное, Эйлин с должным трепетом относилась к Николя, к его работе. Она не пыталась проникнуть в его лабораторию, не шумела, не отвлекала алхимика. Сам Николя не сразу заметил ее появление в доме, но как-то, после удачного опыта, засиделся у камина с бутылочкой вина и попросил принести ему кусок пирога. Эйлин сбегала на кухню, и Николя стал ее расспрашивать, и об этом пироге, и о том, как ей живется. Девочка на все вопросы ухитрялась отвечать односложно: «Да, месье, нет, месье», и Николя, рассмеявшись, сказал: «Зови меня, хотя бы, дядюшкой! Дедушка Николя больно похоже на Санту Клауса, и еще на кой-кого, того, кого к ночи не поминают». Эйлин с тех пор стала называть его «дядюшкой Николя», и Пернелла всерьез обеспокоилась, что и она превратится в «тетушку», но, по счастью, она осталась «мадам».
На Николя Эйлин смотрела с благоговением, и ему это нравилось. Он охотно поручал девочке помогать ему с записями, а после допустил ее в лабораторию. Эйлин стала его помощницей, не ученицей — о, нет! Помощницей, секретаршей, молчаливым собеседником. Пернелла с некоторым облегчением оставила попытки разделить с Эйлин обязанности по дому. Кухня, сад, комнаты оставались за ней, а Эйлин помогала Николя.
Эйлин, даже отмытая и переодетая, производила впечатление замарашки, наверное, из-за черных волос, выбивающихся из косы, черных глаз и ресниц, славно намазанных ваксой, из-за сероватой бледности, потрескавшихся губ, цыпок на руках.
Она не задавала вопросов, послушно отправилась в свою комнату, легла в кровать. Так же послушно поднялась, когда Пернелла разбудила ее в пять утра, выслушала наставление, что с завтрашнего дня она должна в это время вставать сама, и ответила: «Да, мадам». Книксен Эйлин делать не умела, а Пернелла догадывалась, что сейчас такому не учат. Ела она аккуратно, хотя из столовых приборов знала только миску и ложку, не привередничала. А вот со стола убирала безобразно и пол мыть не умела.
В течение месяца Пернелла убедилась, что Эйлин выполняет все ее распоряжения, но если ей не дать указаний, замирает на месте, глядя перед собой невидящими глазами, и даже не пытается чем-то себя занять. Эта инертность ей не нравилась, но все могло быть гораздо хуже. Свое детство Пернелла помнила смутно, последние две сотни лет они с Николя жили замкнуто, с семейными парами не общались, но, изредка выбираясь в город, она видела ребятишек, шумных, подвижных, своевольных, и мысль, что кто-то, подобный, будет носиться по ее дому и саду, приводила ее в ужас. Эйлин была, видимо, меньшим из возможных зол. К своим розам Пернелла ее, разумеется, не подпускала, но девочке хватало работы в огороде и по дому. К сожалению, сделать из Эйлин хорошую хозяйку оказалось задачей непосильной.
За что Принцев можно было от чистого сердца поблагодарить, так это за то, что Эйлин в семь лет говорила на латыни и знала греческий, хотя бы на уровне названий и терминов. То есть, она понимала, что написано на табличках в саду и огороде, на этикетках колб и ящичков. Ей можно было поручить навести порядок в библиотеке, расставить по порядку карточки, заполнить каталог, такие задания она выполняла тщательно и аккуратно. А вот по дому она работала, спустя рукава, после нее оставались недочищенные котлы, разводы мыльной воды на полу, очистки, нитки.
Что, особенно, раздражало Пернеллу, так это — огрызки: когда Эйлин осознала, что может есть все, что растет в саду, она постоянно ходила с каким-нибудь яблоком, грушей или ягодами, и оставляла везде огрызки, вишневые косточки, шелуху от арбузных семечек. Пернелла не представляла, как с этим бороться: бить, лишать еды — негуманно. Она объясняла, что это — свинство, заставляла убирать за собой — Эйлин безропотно выполняла задание, и тут же оставляла новый огрызок.
Готовила Эйлин из рук вон плохо, хотя, вроде бы, прилежно слушала указания Пернеллы и старательно им следовала. Убедившись, что толку от девочки в приготовлении пищи нет, Пернелла отстранила ее от этих обязанностей, позволив только выполнять подготовительную работу: вымыть, почистить, порезать, растереть.
Шить Эйлин с грехои пополам научилась, но выходило у нее косо, криво, и как-то невпопад: пуговицы не подходили к ткани, карманы оказывались не на месте, а уж аккуратно заштопать, незаметно ушить — она не могла совершенно.
Принцы, Принцы! Уже в годы юности Пернеллы они считались не от мира сего. Для девочки, которая семь лет, жила с парализованным магом-легилементом, слепым сквибов и выжившей из ума старухой — ясновидящей, Эйлин была вполне адекватна. Почтительна, тиха, ненавязчива, иногда Пернелла даже забывала о ее существовании.
Самое главное, Эйлин с должным трепетом относилась к Николя, к его работе. Она не пыталась проникнуть в его лабораторию, не шумела, не отвлекала алхимика. Сам Николя не сразу заметил ее появление в доме, но как-то, после удачного опыта, засиделся у камина с бутылочкой вина и попросил принести ему кусок пирога. Эйлин сбегала на кухню, и Николя стал ее расспрашивать, и об этом пироге, и о том, как ей живется. Девочка на все вопросы ухитрялась отвечать односложно: «Да, месье, нет, месье», и Николя, рассмеявшись, сказал: «Зови меня, хотя бы, дядюшкой! Дедушка Николя больно похоже на Санту Клауса, и еще на кой-кого, того, кого к ночи не поминают». Эйлин с тех пор стала называть его «дядюшкой Николя», и Пернелла всерьез обеспокоилась, что и она превратится в «тетушку», но, по счастью, она осталась «мадам».
На Николя Эйлин смотрела с благоговением, и ему это нравилось. Он охотно поручал девочке помогать ему с записями, а после допустил ее в лабораторию. Эйлин стала его помощницей, не ученицей — о, нет! Помощницей, секретаршей, молчаливым собеседником. Пернелла с некоторым облегчением оставила попытки разделить с Эйлин обязанности по дому. Кухня, сад, комнаты оставались за ней, а Эйлин помогала Николя.
Страница 2 из 7
