Фандом: Гарри Поттер. Саммари первое. Много лет Пожиратели Смерти следовали простому правилу: сначала «Авада» — потом«Морсмодре». Но однажды Барти Краучу-младшему вздумалось изменить существующий порядок… Саммари второе. Память и совесть Альбуса Дамблдора хранят много тайн, упоминания о которых вы не найдете ни в подшивках «Ежедневного Пророка», ни в протоколах британского аврората. Одной из таких тайн была и Эмма Фоули — немножко вейла, совсем не русалка, а просто девушка с отважным сердцем.
Добавить в моё избранное
217 мин, 31 сек 14763
Мать ребенка подняла крик, даже в Министерство магии грозилась заявить. Лучше бы она за своим ребенком с таким энтузиазмом смотрела. Пришлось посылать Патронуса домой целителю Тики — он всегда готов приехать в клинику даже в выходной, если случай серьезный или пострадавший — ребенок. Но Тики в этот раз приехать не смог — его как раз вызвали в аврорат к какому-то подозреваемому, и с ребенком пришлось разбираться целителю Эшби с четвертого этажа. Он в два счета справился с проблемой, но мать все равно осталась недовольна, и теперь неизвестно, чем все это закончится.
И даже то, что Беннет все это время был у Лонгботтомов, не избавит его от неприятностей. Ведь такое сообщение — это не прихоть медиведьмы, а обязанность каждого целителя, прописанная в правилах клиники. Тем более, что дел там всего лишь на один несчастный Патронус, а расписаться в журнале можно и потом. Вот целитель Паркер никогда не забывает предупредить, где находится, а ведь он лучший в Британии специалист по проклятиям, не чета всяким костоправам…
Медиведьмы из приемного покоя сочувственно покивали и налили привет-ведьме еще чаю. Затем они поведали, что в два часа ночи в приемный покой привезли красавчика Барти — да-да, именно того самого красавчика Барти, по которому еще со школы безнадежно вздыхает сестра Уильямс с третьего этажа. Его подобрали где-то в Лютном, пьяного вдрызг и избитого до полусмерти. Еще и палочку сломали, изверги.
Теперь проявлять сочувствие пришлось уже привет-ведьме. Покончив с этой процедурой, она взяла с тарелки еще одну плюшку и принялась слушать дальше. О том, что отец у красавчика Барти — бездушный сухарь, потому как, явившись по вызову целителя, на забинтованного сына взглянул только мельком и даже отказался забирать его домой, несмотря на все просьбы рыдающей жены. Хотя, с одной стороны, он прав — вывихнутая челюсть, три сломанных ребра, сотрясение мозга и потеря памяти — это не шутки, и лечить их следует под профессиональным присмотром. Но вот так, в открытую, объявить, что сын сам виноват, а расследования не будет, потому что у аврората хватает дел поважнее — это уже ни в какие рамки не лезет. Это же его единственный сын, а не чужой человек! Пусть Барти и разгильдяй, так ему и двадцати лет не стукнуло — успеет еще ума набраться. Можно подумать, он в Лондоне один такой. Вот посидел бы мистер Крауч-старший хоть пару суток в приемном покое, посмотрел на поступающих во время Хэллоуина или Валентинова дня пациентов — глядишь, и к сыну бы начал относиться с большим снисхождением, потому как нынешняя молодежь…
Но тему о нынешней молодежи собравшимся медиведьмам развить не удалось. В коридоре послышался громкий топот, и в сестринскую влетел возбужденный стажер с третьего этажа. Сверкая глазами и размахивая руками, он сообщил, что ночью напали на Поттеров — тех самых Поттеров, у малыша которых недавно была грибковая золотуха. И до сих пор не известно, выжил ли из них хоть кто-нибудь. «Информация проверенная, — заявил он, — от Берты Дженкинс из больничной лавки, а той сказала буфетчица, у которой парень в аврорате уборщиком работает. Так что, возможно, скоро в больницу привезут новых пациентов».
Медиведьмы заохали, засуетились, принялись убирать со стола, и красавчик Барти со своими травмами и потерей памяти был моментально забыт.
— Что Дамблдор делает там так долго? — прошептала заплаканная Мирабель Фоули, сгорбившись на диване. — Почему он не выходит?
— Наверное, Эмме есть, что ему рассказать, — ответила Августа Лонгботтом, застывшая у окна в напряженной позе.
— Если он через три минуты не уйдет, я сама его выставлю, — решительно сказала Мирабель. — У Эммы слабое сердце, и ей надо лечиться, а не разговаривать. Он ее уже битых полчаса там расспрашивает.
— Дорогая, целители уверили меня, что с нашей девочкой все будет в порядке. — Эдвард Фоули успокаивающе погладил жену по плечу. — Костеростом ее напоили, обезболивающее зелье дали, даже по поводу внешности можно не беспокоиться — целитель Беннет сделает все, чтобы к Эмме вернулась ее былая красота.
— А круциатусы? — возмущенно произнесла Мирабель. — Последствия множественных круциатусов одним обезболивающим зельем не лечатся, это знает любой старшекурсник. Сейчас ей нужны, как минимум, укрепляющие зелья и здоровый сон.
— Эмма получит все, что нужно, — твердо сказала Августа. — И будет спать, сколько потребуется. Но сначала она должна рассказать, что и как с ней произошло. А судя по тому, что Дамблдор до сих пор не выходит из ее комнаты, дела обстоят чрезвычайно серьезно. И если то тело, что Эмма принесла с собой, действительно принадлежит Ты-сама-знаешь-кому, то ты даже представить себе не можешь, какой подвиг совершила твоя девочка.
— Моя девочка не должна совершать никакие подвиги! — взвилась Мирабель. — Она художница, а не аврор! Она должна писать картины и любоваться природой, а не сражаться с преступниками.
И даже то, что Беннет все это время был у Лонгботтомов, не избавит его от неприятностей. Ведь такое сообщение — это не прихоть медиведьмы, а обязанность каждого целителя, прописанная в правилах клиники. Тем более, что дел там всего лишь на один несчастный Патронус, а расписаться в журнале можно и потом. Вот целитель Паркер никогда не забывает предупредить, где находится, а ведь он лучший в Британии специалист по проклятиям, не чета всяким костоправам…
Медиведьмы из приемного покоя сочувственно покивали и налили привет-ведьме еще чаю. Затем они поведали, что в два часа ночи в приемный покой привезли красавчика Барти — да-да, именно того самого красавчика Барти, по которому еще со школы безнадежно вздыхает сестра Уильямс с третьего этажа. Его подобрали где-то в Лютном, пьяного вдрызг и избитого до полусмерти. Еще и палочку сломали, изверги.
Теперь проявлять сочувствие пришлось уже привет-ведьме. Покончив с этой процедурой, она взяла с тарелки еще одну плюшку и принялась слушать дальше. О том, что отец у красавчика Барти — бездушный сухарь, потому как, явившись по вызову целителя, на забинтованного сына взглянул только мельком и даже отказался забирать его домой, несмотря на все просьбы рыдающей жены. Хотя, с одной стороны, он прав — вывихнутая челюсть, три сломанных ребра, сотрясение мозга и потеря памяти — это не шутки, и лечить их следует под профессиональным присмотром. Но вот так, в открытую, объявить, что сын сам виноват, а расследования не будет, потому что у аврората хватает дел поважнее — это уже ни в какие рамки не лезет. Это же его единственный сын, а не чужой человек! Пусть Барти и разгильдяй, так ему и двадцати лет не стукнуло — успеет еще ума набраться. Можно подумать, он в Лондоне один такой. Вот посидел бы мистер Крауч-старший хоть пару суток в приемном покое, посмотрел на поступающих во время Хэллоуина или Валентинова дня пациентов — глядишь, и к сыну бы начал относиться с большим снисхождением, потому как нынешняя молодежь…
Но тему о нынешней молодежи собравшимся медиведьмам развить не удалось. В коридоре послышался громкий топот, и в сестринскую влетел возбужденный стажер с третьего этажа. Сверкая глазами и размахивая руками, он сообщил, что ночью напали на Поттеров — тех самых Поттеров, у малыша которых недавно была грибковая золотуха. И до сих пор не известно, выжил ли из них хоть кто-нибудь. «Информация проверенная, — заявил он, — от Берты Дженкинс из больничной лавки, а той сказала буфетчица, у которой парень в аврорате уборщиком работает. Так что, возможно, скоро в больницу привезут новых пациентов».
Медиведьмы заохали, засуетились, принялись убирать со стола, и красавчик Барти со своими травмами и потерей памяти был моментально забыт.
— Что Дамблдор делает там так долго? — прошептала заплаканная Мирабель Фоули, сгорбившись на диване. — Почему он не выходит?
— Наверное, Эмме есть, что ему рассказать, — ответила Августа Лонгботтом, застывшая у окна в напряженной позе.
— Если он через три минуты не уйдет, я сама его выставлю, — решительно сказала Мирабель. — У Эммы слабое сердце, и ей надо лечиться, а не разговаривать. Он ее уже битых полчаса там расспрашивает.
— Дорогая, целители уверили меня, что с нашей девочкой все будет в порядке. — Эдвард Фоули успокаивающе погладил жену по плечу. — Костеростом ее напоили, обезболивающее зелье дали, даже по поводу внешности можно не беспокоиться — целитель Беннет сделает все, чтобы к Эмме вернулась ее былая красота.
— А круциатусы? — возмущенно произнесла Мирабель. — Последствия множественных круциатусов одним обезболивающим зельем не лечатся, это знает любой старшекурсник. Сейчас ей нужны, как минимум, укрепляющие зелья и здоровый сон.
— Эмма получит все, что нужно, — твердо сказала Августа. — И будет спать, сколько потребуется. Но сначала она должна рассказать, что и как с ней произошло. А судя по тому, что Дамблдор до сих пор не выходит из ее комнаты, дела обстоят чрезвычайно серьезно. И если то тело, что Эмма принесла с собой, действительно принадлежит Ты-сама-знаешь-кому, то ты даже представить себе не можешь, какой подвиг совершила твоя девочка.
— Моя девочка не должна совершать никакие подвиги! — взвилась Мирабель. — Она художница, а не аврор! Она должна писать картины и любоваться природой, а не сражаться с преступниками.
Страница 21 из 62
