Фандом: Гарри Поттер. Саммари первое. Много лет Пожиратели Смерти следовали простому правилу: сначала «Авада» — потом«Морсмодре». Но однажды Барти Краучу-младшему вздумалось изменить существующий порядок… Саммари второе. Память и совесть Альбуса Дамблдора хранят много тайн, упоминания о которых вы не найдете ни в подшивках «Ежедневного Пророка», ни в протоколах британского аврората. Одной из таких тайн была и Эмма Фоули — немножко вейла, совсем не русалка, а просто девушка с отважным сердцем.
Добавить в моё избранное
217 мин, 31 сек 14807
Дамблдор невыразительно хмыкнул.
— А знаешь, Альбус, я даже рад, что тебе удалось отыскать этот портрет, — Геллерт обвел взглядом пространство, внутри которого был заключен. — Бабушкин чердак — место надежное, но до безобразия скучное. А здесь, с тобой, мне намного интереснее. И тебе со мной тоже. Вернее, тебе интересен не я сам, а эта милая безделушка, — Геллерт ласково провел ладонью по краю рамы. — Ты хочешь знать, как она устроена, какими возможностями обладает, и рассчитываешь на то, что я с тобой поделюсь этими знаниями, верно, Альбус? Потому что ты такой же любопытный, как я. И такой же любопытный, как Том…
Гриндельвальд замолчал, ожидая реакции на свои слова. Однако Дамблдор не проронил ни слова.
— Альбус, почему ты молчишь? — наконец не выдержал Геллерт. — Не хочешь со мной разговаривать? Право твое. А я за годы забвения на бабкином чердаке намолчался на двести лет вперед, поэтому только рад возможности высказаться. И меня даже не особенно волнует, слушаешь ты меня, дремлешь или просто думаешь о своем, потому что мнение твое меня больше не интересует. Да-да, Альбус, прошло то время, когда я, как мальчишка, смотрел тебе в рот и ловил каждое твое слово. Сейчас мне на тебя наплевать. И я собираюсь говорить тебе в глаза все что думаю, без прикрас и скидок на нашу детскую дружбу. А заставить меня замолчать ты не сможешь, как бы тебе этого ни хотелось. И уничтожить меня у тебя тоже не получится.
Возможно, насчет последнего я не уверен — ты у нас пытливый и любознательный, и нужных книг у тебя вполне хватает. Возможно, и записки Герпия Злостного тоже есть. Только тебе хочется, чтобы о крестражах тебе рассказал именно я, а не этот древний высиживатель василисков. Потому что теория теорией, а практика — вот она, перед глазами, стоит у тебя на полочке в красивой рамке и хамит прямо в лицо. А тебе остается бессильно скрежетать зубами и ждать. Ждать, когда мне все это надоест, и я расскажу тебе, как создаются крестражи и чем их можно уничтожить.
Альбус, а ты не допускаешь мысли, что я никогда не расскажу тебе о крестражах? Но не потому, что мне нравится смотреть, как тикают часы и безвозвратно уходит время, а из-за своей предусмотрительности. Согласись, я — тот я, который создал этот портрет — поступил бы очень разумно, сначала создав крестраж, и только потом открыв главу, в которой описывались способы его уничтожения.
Но я не скажу тебе и этого. Пока не скажу. Поэтому тебе придется меня терпеть. Здесь, в своем кабинете, или куда ты там собираешься меня поместить? Только не ставь меня, пожалуйста, на тумбочку у своей кровати — там наверняка уже стоит портрет Арианы, а вместе нам на одной тумбочке делать нечего.
Я угадал, верно? Угадал, иначе бы ты не стал бы так злобно скрипеть своим креслом. Но не стоит воспринимать все так болезненно, Альбус! Посмотри на эту ситуацию с другой стороны. Теперь у тебя есть не только Ариана — твоя совесть и твой обвинитель, но и я, твой защитник, твое оправдание перед самим собой. Ведь я никогда не смогу осудить тебя ни за жестокость, ни за несправедливость, потому что сам точно такой же, как ты, жестокий и несправедливый. С нами обоими ты пребываешь в полнейшей гармонии и можешь принимать правильные решения, не опасаясь, что какая-нибудь чаша весов перевесит.
И когда перед смертью к тебе придут призраки умерших по твоей вине людей, ты сможешь честно сказать им, что всегда поступал по справедливости, но возможно, иногда и ошибался. Люди скорее признают чужие ошибки, чем правоту. И Эмме ты когда-нибудь тоже скажешь, что ошибся. И это будет чистая правда, верно, Альбус?
У-у-у, что-то ты совсем загрустил… И кресло твое уже скрипит не столько злобно, сколько уныло. Нагоняет меланхолию. А давай-ка я расскажу тебе сказку. О чем? О смерти, конечно. О чем же еще может рассказать один убийца другому убийце?
Дом Августы Лонгботтом
— Тише, Невилл, тише, мой дорогой. Не надо плакать, ты же у нас уже совсем большой мальчик, а большие мальчики не плачут.
Мама? Мама скоро вернется. И папа вернется. Обязательно вернется, надо только немного подождать. Совсем немного. Сейчас Хэтти даст тебе теплого молочка, а бабушка расскажет сказку.
О чем же тебе рассказать? Хочешь сказку о храбром авроре? Нет? А о мудром волшебнике? Тоже нет? Тогда я расскажу тебе сказку о русалочке. Будешь слушать? Вот и молодец. Тогда пей молоко и слушай.
Далеко-далеко отсюда на дне глубокого синего моря жил морской царь. И было у него шесть прекрасных дочерей, шесть русалочек. Всем хороши были дочери морского царя — умные, смелые, красивые. Но самой смелой, самой умной и самой красивой среди них была самая младшая русалочка. Звали ее Эмма…
— А знаешь, Альбус, я даже рад, что тебе удалось отыскать этот портрет, — Геллерт обвел взглядом пространство, внутри которого был заключен. — Бабушкин чердак — место надежное, но до безобразия скучное. А здесь, с тобой, мне намного интереснее. И тебе со мной тоже. Вернее, тебе интересен не я сам, а эта милая безделушка, — Геллерт ласково провел ладонью по краю рамы. — Ты хочешь знать, как она устроена, какими возможностями обладает, и рассчитываешь на то, что я с тобой поделюсь этими знаниями, верно, Альбус? Потому что ты такой же любопытный, как я. И такой же любопытный, как Том…
Гриндельвальд замолчал, ожидая реакции на свои слова. Однако Дамблдор не проронил ни слова.
— Альбус, почему ты молчишь? — наконец не выдержал Геллерт. — Не хочешь со мной разговаривать? Право твое. А я за годы забвения на бабкином чердаке намолчался на двести лет вперед, поэтому только рад возможности высказаться. И меня даже не особенно волнует, слушаешь ты меня, дремлешь или просто думаешь о своем, потому что мнение твое меня больше не интересует. Да-да, Альбус, прошло то время, когда я, как мальчишка, смотрел тебе в рот и ловил каждое твое слово. Сейчас мне на тебя наплевать. И я собираюсь говорить тебе в глаза все что думаю, без прикрас и скидок на нашу детскую дружбу. А заставить меня замолчать ты не сможешь, как бы тебе этого ни хотелось. И уничтожить меня у тебя тоже не получится.
Возможно, насчет последнего я не уверен — ты у нас пытливый и любознательный, и нужных книг у тебя вполне хватает. Возможно, и записки Герпия Злостного тоже есть. Только тебе хочется, чтобы о крестражах тебе рассказал именно я, а не этот древний высиживатель василисков. Потому что теория теорией, а практика — вот она, перед глазами, стоит у тебя на полочке в красивой рамке и хамит прямо в лицо. А тебе остается бессильно скрежетать зубами и ждать. Ждать, когда мне все это надоест, и я расскажу тебе, как создаются крестражи и чем их можно уничтожить.
Альбус, а ты не допускаешь мысли, что я никогда не расскажу тебе о крестражах? Но не потому, что мне нравится смотреть, как тикают часы и безвозвратно уходит время, а из-за своей предусмотрительности. Согласись, я — тот я, который создал этот портрет — поступил бы очень разумно, сначала создав крестраж, и только потом открыв главу, в которой описывались способы его уничтожения.
Но я не скажу тебе и этого. Пока не скажу. Поэтому тебе придется меня терпеть. Здесь, в своем кабинете, или куда ты там собираешься меня поместить? Только не ставь меня, пожалуйста, на тумбочку у своей кровати — там наверняка уже стоит портрет Арианы, а вместе нам на одной тумбочке делать нечего.
Я угадал, верно? Угадал, иначе бы ты не стал бы так злобно скрипеть своим креслом. Но не стоит воспринимать все так болезненно, Альбус! Посмотри на эту ситуацию с другой стороны. Теперь у тебя есть не только Ариана — твоя совесть и твой обвинитель, но и я, твой защитник, твое оправдание перед самим собой. Ведь я никогда не смогу осудить тебя ни за жестокость, ни за несправедливость, потому что сам точно такой же, как ты, жестокий и несправедливый. С нами обоими ты пребываешь в полнейшей гармонии и можешь принимать правильные решения, не опасаясь, что какая-нибудь чаша весов перевесит.
И когда перед смертью к тебе придут призраки умерших по твоей вине людей, ты сможешь честно сказать им, что всегда поступал по справедливости, но возможно, иногда и ошибался. Люди скорее признают чужие ошибки, чем правоту. И Эмме ты когда-нибудь тоже скажешь, что ошибся. И это будет чистая правда, верно, Альбус?
У-у-у, что-то ты совсем загрустил… И кресло твое уже скрипит не столько злобно, сколько уныло. Нагоняет меланхолию. А давай-ка я расскажу тебе сказку. О чем? О смерти, конечно. О чем же еще может рассказать один убийца другому убийце?
Дом Августы Лонгботтом
— Тише, Невилл, тише, мой дорогой. Не надо плакать, ты же у нас уже совсем большой мальчик, а большие мальчики не плачут.
Мама? Мама скоро вернется. И папа вернется. Обязательно вернется, надо только немного подождать. Совсем немного. Сейчас Хэтти даст тебе теплого молочка, а бабушка расскажет сказку.
О чем же тебе рассказать? Хочешь сказку о храбром авроре? Нет? А о мудром волшебнике? Тоже нет? Тогда я расскажу тебе сказку о русалочке. Будешь слушать? Вот и молодец. Тогда пей молоко и слушай.
Далеко-далеко отсюда на дне глубокого синего моря жил морской царь. И было у него шесть прекрасных дочерей, шесть русалочек. Всем хороши были дочери морского царя — умные, смелые, красивые. Но самой смелой, самой умной и самой красивой среди них была самая младшая русалочка. Звали ее Эмма…
Страница 62 из 62
