Фандом: Шерлок BBC. У каждого в жизни есть воспоминание о том, что заставило его выбрать путь, по которому он теперь идет. Перчатки мягко обволакивают ладони, нежно ласкают тонкую кожу пальцев, скрывают под матовой белизной голубоватые вены запястий.
Добавить в моё избранное
4 мин, 15 сек 1644
Перчатки мягко обволакивают ладони, нежно ласкают тонкую кожу пальцев, скрывают под матовой белизной голубоватые вены запястий. К крахмалу легко привыкнуть — кожу после перчаток уже не стягивает, как в былые времена.
Резина тонкая, но достаточно липкая, чтобы скальпель лежал в ладони как влитой. Только так, только с такой уверенностью в ощущениях можно делать идеальные разрезы, точные до миллиметра. Хотя сейчас это, конечно, уже не имеет значения. Никто не будет проверять качество швов и аккуратность выполненной работы, но когда-то это было очень важно.
Молли помнит, как впервые на ее руках оказались хирургические перчатки. Совсем не такие, как эти. Те были куда удобнее, точнее по размеру, ощущались как вторая кожа. И талька — равно как и крахмала — в них не было. Но скальпель ложился в руку не хуже — может, даже лучше. Однако Молли все равно чувствовала себя неуверенно.
В ее рабочем пространстве всегда идеальный порядок и стерильность. Инструменты разложены в строгой последовательности, все лампы, если их включить разом, способны осветить маленький остров.
Только они совсем не такие, как в настоящей операционной. Молли помнит, как слепил там свет — до рези в глазах. Зато после операционной везде казалось слишком темно. Даже дома она по несколько раз бегала проверять, не перегорела ли где-нибудь лампочка.
Пациенты у Молли снисходительные и прощают ей любую ошибку или неточность. Она может сделать разрез не в том месте, зацепить артерию скальпелем, проткнуть сердце, и ничего страшного не случится. Да, она может это, но никогда такого не допускает, потому что врач не имеет права ошибаться, даже если не лечит людей.
Но пациенты не всегда были такими. Когда-то из-за одной ее ошибки они могли не просто рассердиться или обидеться. Они могли умереть.
Молли помнит, с каким страхом шла на первую сложную операцию, пусть и не должна была проводить ее в одиночку. Она помнит, как на ее руки, только что тщательно вымытые, натянули хирургические перчатки. Помнит, как ослепил ее слишком яркий свет операционной лампы. Помнит, как испуганно смотрел на нее пациент, еще не введенный в наркоз.
Но еще ярче она помнит ощущение скальпеля в руке.
Он кажется слишком тяжелым: еще мгновение — и она выронит его, он упадет на пол, вся операционная наполнится противным звоном, главный хирург накричит на нее, медсестры будут смотреть с осуждением… Молли не хочет всего этого, боится. Она мечтает стать первоклассным хирургом, а такие не роняют скальпели, поэтому она собирается с силами и сжимает инструмент покрепче, отчаянно надеясь, что пальцы ее не подведут.
Пациент уже под наркозом, главный хирург уже скомандовал начинать, а Молли смотрит на оранжевую от йода кожу пациента, которому надо вскрыть грудную клетку, и не может решиться на одно движение, которое делала, кажется, тысячи раз.
Воздух вокруг начинает звенеть от напряжения, она чувствует спиной прожигающие недовольные взгляды и тянется вперед, заранее зная, что совершит ошибку. Движение слишком резкое, нажим слишком сильный, разрез слишком длинный. Молли в ужасе смотрит на свою руку, потом на скальпель, потом на пациента.
Аппараты позади нее переходят на размеренный писк слишком быстро, хотя все вокруг начинают копошиться еще раньше, отталкивая Молли в дальний угол. А она все продолжает с изумлением рассматривать скальпель, по которому стекает капелька крови, и еще не осознает, что только что убила человека.
Несколько часов спустя, выслушав все, что о ней думали вышестоящие хирурги, Молли спустилась в морг, пытаясь понять, что же с ней было не так. Патологоанатома на месте не оказалось, и она, решив, что хуже уже не будет, вновь надела перчатки — сама и совсем не такие, как на операции, — взяла скальпель, который теперь казался продолжением руки, и уверенно — а не так, как в операционной, — сделала три правильных разреза.
Кожа теперь уже мертвого пациента все еще была чуть розоватой — или Молли так только казалось? — но кровь больше не бежала, как в операционной, заливая стол и хирургические костюмы всех стоящих вокруг врачей.
Ее движениям все поддавалось легко — и кожа, и хрящ, и грудная клетка. Без особых колебаний Молли опустила руки в дыру, зияющую в груди у человека, всего пару часов назад бывшего живым и со смесью страха и паники наблюдавшего, как она заходила в операционную.
— Это ты во всем виноват, — шептала Молли, доставая органы один за другим и складывая их в специальные емкости.
Руки ее были в крови, запах которой забил ноздри, но зато совершенно уничтожил страх. Теперь убивать уже было некого, зато природная внимательность давала о себе знать. Молли хватало мимолетного взгляда, чтобы определить степень изношенности любого органа или его заболевание.
Когда она закончила, труп опять был в почти идеальном состоянии, если, конечно, не считать тех аккуратных разрезов, что рассекали его грудь тремя ровными росчерками.
Резина тонкая, но достаточно липкая, чтобы скальпель лежал в ладони как влитой. Только так, только с такой уверенностью в ощущениях можно делать идеальные разрезы, точные до миллиметра. Хотя сейчас это, конечно, уже не имеет значения. Никто не будет проверять качество швов и аккуратность выполненной работы, но когда-то это было очень важно.
Молли помнит, как впервые на ее руках оказались хирургические перчатки. Совсем не такие, как эти. Те были куда удобнее, точнее по размеру, ощущались как вторая кожа. И талька — равно как и крахмала — в них не было. Но скальпель ложился в руку не хуже — может, даже лучше. Однако Молли все равно чувствовала себя неуверенно.
В ее рабочем пространстве всегда идеальный порядок и стерильность. Инструменты разложены в строгой последовательности, все лампы, если их включить разом, способны осветить маленький остров.
Только они совсем не такие, как в настоящей операционной. Молли помнит, как слепил там свет — до рези в глазах. Зато после операционной везде казалось слишком темно. Даже дома она по несколько раз бегала проверять, не перегорела ли где-нибудь лампочка.
Пациенты у Молли снисходительные и прощают ей любую ошибку или неточность. Она может сделать разрез не в том месте, зацепить артерию скальпелем, проткнуть сердце, и ничего страшного не случится. Да, она может это, но никогда такого не допускает, потому что врач не имеет права ошибаться, даже если не лечит людей.
Но пациенты не всегда были такими. Когда-то из-за одной ее ошибки они могли не просто рассердиться или обидеться. Они могли умереть.
Молли помнит, с каким страхом шла на первую сложную операцию, пусть и не должна была проводить ее в одиночку. Она помнит, как на ее руки, только что тщательно вымытые, натянули хирургические перчатки. Помнит, как ослепил ее слишком яркий свет операционной лампы. Помнит, как испуганно смотрел на нее пациент, еще не введенный в наркоз.
Но еще ярче она помнит ощущение скальпеля в руке.
Он кажется слишком тяжелым: еще мгновение — и она выронит его, он упадет на пол, вся операционная наполнится противным звоном, главный хирург накричит на нее, медсестры будут смотреть с осуждением… Молли не хочет всего этого, боится. Она мечтает стать первоклассным хирургом, а такие не роняют скальпели, поэтому она собирается с силами и сжимает инструмент покрепче, отчаянно надеясь, что пальцы ее не подведут.
Пациент уже под наркозом, главный хирург уже скомандовал начинать, а Молли смотрит на оранжевую от йода кожу пациента, которому надо вскрыть грудную клетку, и не может решиться на одно движение, которое делала, кажется, тысячи раз.
Воздух вокруг начинает звенеть от напряжения, она чувствует спиной прожигающие недовольные взгляды и тянется вперед, заранее зная, что совершит ошибку. Движение слишком резкое, нажим слишком сильный, разрез слишком длинный. Молли в ужасе смотрит на свою руку, потом на скальпель, потом на пациента.
Аппараты позади нее переходят на размеренный писк слишком быстро, хотя все вокруг начинают копошиться еще раньше, отталкивая Молли в дальний угол. А она все продолжает с изумлением рассматривать скальпель, по которому стекает капелька крови, и еще не осознает, что только что убила человека.
Несколько часов спустя, выслушав все, что о ней думали вышестоящие хирурги, Молли спустилась в морг, пытаясь понять, что же с ней было не так. Патологоанатома на месте не оказалось, и она, решив, что хуже уже не будет, вновь надела перчатки — сама и совсем не такие, как на операции, — взяла скальпель, который теперь казался продолжением руки, и уверенно — а не так, как в операционной, — сделала три правильных разреза.
Кожа теперь уже мертвого пациента все еще была чуть розоватой — или Молли так только казалось? — но кровь больше не бежала, как в операционной, заливая стол и хирургические костюмы всех стоящих вокруг врачей.
Ее движениям все поддавалось легко — и кожа, и хрящ, и грудная клетка. Без особых колебаний Молли опустила руки в дыру, зияющую в груди у человека, всего пару часов назад бывшего живым и со смесью страха и паники наблюдавшего, как она заходила в операционную.
— Это ты во всем виноват, — шептала Молли, доставая органы один за другим и складывая их в специальные емкости.
Руки ее были в крови, запах которой забил ноздри, но зато совершенно уничтожил страх. Теперь убивать уже было некого, зато природная внимательность давала о себе знать. Молли хватало мимолетного взгляда, чтобы определить степень изношенности любого органа или его заболевание.
Когда она закончила, труп опять был в почти идеальном состоянии, если, конечно, не считать тех аккуратных разрезов, что рассекали его грудь тремя ровными росчерками.
Страница 1 из 2
