Портрет

Я первым после мамы взял тебя на руки и был так счастлив, что больше не буду один. А ты мстишь мне одиночеством.

С каждым словом лицо Уильяма все больше наливалось краской ярости. В конце концов, он схватил одну из картин и выдрал холст из рамы, в исступлении пытаясь разорвать его. Однако тот был крепок и не поддавался.

— Ты во всем превосходил меня! — наконец выкрикнул он, будто обиженный ребенок. — Ты всегда был впереди, а я таращился лишь в твою спину! Слышал эти слова: Блейз такой талантливый, у него так хорошо получается, он станет великим художником! И после моя характеристика: тебе не хватает стиля, тебе не хватает души, тебе не хватает чертовой жизни! Поэтому я и решил: раз мне ее не хватает, пошла она к черту!

— Ты мог бы рассказать все мне. Я твой старший брат, я бы сделал все, чтобы тебе стало легче. Я был уверен, что ты любишь меня так же, как и я тебя, но ты только и мог завидовать. Я не знал, — Блейз вздохнул, глаза снова защипало. — И Дамиан тут ни при чем. Вини только меня. Убей меня, забери мою душу, но оставь его в покое.

— У-убить тебя? — Уильям выглядел ошарашенным этой мыслью. Похоже, это никогда не приходило ему в голову. Он порывисто прижал холст к лицу и всхлипнул. — Да за что? За что я должен дарить тебе эту милость? Нет, я тебя не убью. Нет. За все время ты нарисовал всего один мой портрет. А его — десятки, если не сотни. Это называется справедливостью, Блейз?

— Это… — Блейз проглотив вставший в горле ком. — Это называется «зависть», Уильям. Я бы рисовал тебя сколько угодно раз, если бы это могло вернуть тебя к жизни… Или успокоить твою душу.

— Тогда рисуй! — Уильям швырнул смятый холст к ногам Блейза. — Нарисуй меня таким, каким сейчас видишь! Если я исчезну, перенесусь на этот чертов холст, то признаю твое первенство. Но если нет, то я объявлю себя победителем. И ты больше никогда не увидишь своего лучшего друга Дамиана!

Блейз молча смотрел на холст. Затем нагнулся, поднял его, осторожно отряхнул и натянул на мольберт привычными, уверенными движениями. На картине был изображен тот самый день, когда он впервые рисовал Дамиана. И тот самый день, когда погиб Уильям. Лучи солнца лились сквозь открытое окно, за которым раскинулся прелестный сад. Угол белого рояля, на который когда-то опирался Дамиан, ваза с полевыми цветами на окне — все дышало воспоминаниями, однако краски потускнели и потрескались. Холст будто сморщился, вбирая всю красоту утра в себя. С исчезновением Дамиана из картины ушла и жизнь.

— Я нарисую, но сначала позволь мне… — он шагнул к брату и обнял его, думая, что руки пройдут насквозь. Однако этого не произошло. Тело Уильяма было горячим, лихорадочно горячим, однако Блейз не обратил на это внимания. Столько лет он в своих снах прижимал брата к себе, столько раз тот растворялся дымкой между пальцев, однако сейчас он снова чувствовал его. — Я никогда не переставал любить тебя, Уильям. Ты мой брат и останешься им навсегда, что бы ни произошло, — он отстранился. — Теперь встань, как тебе удобно.

Уильям сердито тряхнул головой и отошел на несколько шагов.

— Мне плевать на этого Дамиана. Плевать, как ты к нему относишься. Я всегда лишь хотел быть в чем-то лучшим, чтобы и меня хвалили тоже, а не отпускали постоянные упреки. И не сравнивали меня с тобой! Каждый раз как я что-то делал, мне заявляли, что у тебя это получилось гораздо лучше.

Смешивая краски, Блейз снисходительно улыбнулся, и эта улыбка в мгновение ока превратила его в старшего брата, каким он был много лет назад.

— Ложь. Однажды ты здорово пнул меня под зад, фигурально выражаясь. На приеме в доме друзей наших родителей. Меня уговорили играть, и я страшно ошибался от волнения. А ты гордо прошел ко мне, так же пафосно стащил меня со стула и сел сам. — Блейз рассмеялся, краски на картине стали чуть ярче. — Понимаешь, я был опозорен своим отвратительным выступлением, однако посмеялся вместе со всеми, ни капли не стыдясь произошедшего. А потом только и делал, что говорил каждому — это мой брат, да, это мой брат, этот невероятно талантливый парень — мой младший брат.

Уильям кусал губы, с трудом сдерживая слезы. Он не хотел плакать, он ненавидел самого себя за эту слабость! Какого черта Блейзу приспичило предаваться воспоминаниям, когда на кону жизнь его обожаемого друга?!

— Прекрати! — наконец выкрикнул он. — Прекрати говорить так, будто… будто… — он стиснул кулаки так сильно, что почувствовал бы, как ногти впились в ладони, если бы мог ощущать физическую боль. — Просто… прекрати… И продолжай рисовать.

От взгляда Блейза не укрылось, что после его рассказа брат заметно побледнел. Весь, не только кожа. Из него уходила краска по мере того как его кисть переносила образ Уильяма на холст. Значит, все же удалось пробиться к его душе, что бы он ни говорил, какими бы ужасными обвинениями ни кидался. Уильям все же любил его.