Что обещаем мы

— Наложение отдельных заклинаний требует отличного контроля, который у тебя, безусловно, есть и который для меня всегда был слишком труден — движения совершенно иные. Не такие, какие необходимы для зельеварения. Но основное требование для связывания чар, если я правильно понимаю, это…

— Сила, — сказала Гермиона. — Грубая сила.

— И да, и нет, — ответил он, повернувшись к девушке, чтобы уколоть взглядом. — Тебе нужно привыкнуть отдавать силу в больших количествах. То, что у меня изначально получается связывать много заклинаний сразу, ничего не говорит о твоих способностях. Это говорит о том, что один из нас был упивающимся, а другая — нет.

— Ты намекаешь… Это значит, что связывание чар близко к черной магии?

Он закатил глаза.

— Я намекаю на то, что у упивающегося было гораздо больше возможностей проверить себя на прочность, — он потянул за пружинку ее волос, — чем у раздражающей студентки, для которой в расписании Хогвартса не было совершенно ничего невозможного, никакого вызова ее способностям.

Это было просто чудо. Он заставил ее чувствовать себя…

Лучше.

«И он в последнее время постоянно этим занимается, так ведь?»

Гермиона отбросила необъяснимую мысль и скорчила ему рожицу.

— Забавно, но ты всегда казался мне настоящим вызовом.

— Хммм. — Северус притянул Гермиону на кровать и положил голову девушки себе на грудь, прижавшись к ее макушке подбородком. — Тебе и в самом деле стоит придумать, как отблагодарить меня за то, что твое образование вовсе не было пустой тратой времени.

К середине лета они занимались сексом уже не чаще одного раза в неделю. Гермиона гадала, не начал ли Северус уставать от нее. Или то, что она почти в течение двух лет ругала его, наконец возымело действие?

«… или все это — какой-то хитрый план, о котором ты ничего не знаешь».

Своим правом в последнюю субботу июля он и в самом деле воспользовался хитро.

— Не хочешь вина? — спросил он, и на этот раз в вино было действительно что-то добавлено, в отличие от того, первого бокала, столько месяцев назад. Большой глоток, который сделала Гермиона, заставил каждое ее нервное окончание петь, а дыхание сбиться только оттого, что Северус провел одним пальцем по ее груди.

— Что это было? Ты… ты…

— Ничего опасного, — наклонился, чтобы провести языком по основанию челюсти Гермионы, и фыркнул от удовольствия, когда ее бедра дернулись вверх, как будто повинуясь невидимой нити.

— Да как ты смеешь давать мне возбуждающее зелье!— закричала она, ненавидя себя за желание, возникшее против ее воли.

— Я оскорблен тем, что ты считаешь, будто я опущусь до подобных мер, Гермиона, — медленно продвигая руку к тому месту, которого, как отчаянно надеялась Гермиона, он коснется — нет, не коснется — все-таки коснулся. — Это просто усилитель ощущений.

Последовала короткая пауза, во время которой Северус сосредоточился на том, что делал, а Гермиона — на том, чтобы не застонать.

— Конечно, — сказал он вдруг, — если тебе не нравится эффект, я могу… прекратить.

Он поднял бровь. Гермиона сердито посмотрела в ответ, не доверяя языку отпустить колкий комментарий.

— Ну так как? Остановиться? — спросил он, не прекращая ее ласкать, но теперь касаясь ее кожи только кончиками пальцев.

— Нет, — ответила она немного сердито. — Ты это хотел, — «Ох, да, здесь», — у-услышать?

— Да, — просто ответил он и отпил глоток вина.

Когда он вошел в нее, они оба задохнулись. Его жаркий рот исследовал ее шею. От прикосновений его пальцев по ее животу побежали мурашки. Он поднял ее руки себе на плечи, а она была слишком поглощена неожиданными ощущениями, вызванными прикосновениями к нему, чтобы вспомнить, что никогда не прикасается к нему во время секса.

— Тебе можно получать от этого удовольствие, — пробормотал он, когда она снова отвернулась, скривившись и зажмурив глаза.

— Я камень, — прошептала она, скорее себе, чем ему. «Только не стони, только не стони»…

— О прекрасный мрамор, когда б я мог услышать твой укор и радостно воскликнуть: Гермиона! — ответил он, пробравшись рукой между их телами, вызывая униженный стон. — А все-таки она, клянусь вам, дышит. Вы надо мною можете смеяться, но я хочу ее поцеловать.

Едва он произнес эти слова, как глаза Гермионы распахнулись — неужели он и правда?… Но он прижался губами не к ее губам, а к чувствительному месту на шее рядом с основанием челюсти.

— О, теплая, — прошептал он ей на ухо, но она не была теплой, она вся кипела, горела, и, разумеется, зелье совершенно поработило ее разум, потому что она подняла бедра ему навстречу.

И больше Гермиона не могла думать.

— Пусть это волшебство, — выдохнул он, пока ее чувства возвращались в норму. — Ему я верю, как самой природе.