Делай, что должно. Хранители

Пролог

Каждый раз, возвращаясь в Эфар, Аэно словно окунался в ласковое тепло домашнего очага, того, что греет всю жизнь, если только ты не сирота с рождения, не на своей земле появившийся на свет. Стоило только миновать гребень перевала, как в лицо теплым ветром плескало: «Вернулся, Хранитель, я рад тебе!» Эфар приветствовал Аэно солнечным днем, ласковым дождиком после душной жары равнин или мягкой прохладой. Хотя мог«поприветствовать» и пургой, аж завывающей в спину, словно пихая путешественников:«Поспешите, вас заждались, вы нужны!»

Кэльх всегда ездил в Эфар с ним. И речи не шло о том, чтоб расстаться надолго. Словно бы протянулась меж ними не нить — прочная золотая цепь, сковавшая две души воедино, пусть и по их воле. Цепи не тоньше, звонкого, чистого серебра связывали Аэно с Эфаром, с оставшейся в Эфар-танне семьей. Каждый раз, когда кони начинали подъем на перевал Экора, они будто натягивались до предела, звенели, пели ожиданием и радостью встречи.

В этот раз было по-другому. Серебро звенело набатом, звало вбить каблуки в бока лошади, довериться невидимым под клубящимся снегом тропам, чутью животного, потому что ждут! Аэно, захлебнувшись ледяным ветром, наоборот, натянул поводья. Он и в восемнадцать очертя голову никуда не кидался, а сейчас ему было на четыре года больше. Поднял руку, останавливая и Кэльха, тот выслал свою лошадку вперед, притираясь колено к колену.

— Что такое, Аэно?

— В Эфар-танне что-то случилось. Мы будем торопиться.

— Хорошо, веди, — просто кивнул Кэльх.

Он по-прежнему слушался Аэно, если дело касалось вещей, остававшихся вне его понимания. К примеру, предчувствий уже не ученика — равного Хранителя. Или гор, обманчиво-спокойных сейчас, по весне. Только катился и катился с вершин холодный свежий воздух, волна за волной. Ровно до границы, до гребня перевала. За ним же бушевала пурга, лишая возможности видеть дальше конских ушей. Потому Аэно привязал повод лошадки Кэльха к своему седлу, велел укутать лицо плотными вязаными полотнищами шарфов, натянуть под плащи куртки. И, дождавшись, пока Кэльх затянет пряжки плаща, с глухим «Айэ, Эфар!» канул в круговерть снега.

Мысленно Аэно надеялся, что пурга бушует только на вершинах, внизу, когда спустятся ниже пояса ветров, будет привычная картина весеннего Эфара. Но надежды остались тщетными. Спуск был стремителен, словно дух этой земли пронес лошадей до предгорья, не дав им и коснуться ненадежных троп. А там Аэно не сумел сдержать горестного вскрика: цветущие сады и пашни, уже должные ощетиниться первыми всходами, укрывало толстое одеяло снега. Липкий, влажный, он комьями оседал на ветви, обламывая их. Не будет этим летом яблоневого меда, да и никакого не будет.

А ведь плясали, плясали еще осенью, до дна выкладывались, пытаясь напитать землю Огнем! И та отзывалась, ворочалась сонно и сыто… Почему так? Что случилось?! Аэно не знал, не понимал и стремился как можно быстрее увидеть отца, спросить: может быть, за зиму случилось что-то? Но что?

Ко всему, в Эфар собирался драный кошак, тьфу ты, Крэш. И ведь добрался, отец писал, он должен был перезимовать в Эфаре и плясать в зимнем Кругу. Если это он виноват… Аэно постарался унять вспыхнувшее внутри пламя, почуял, как едва уловимо накатывает сзади тепло Кэльха, как всегда даже издали заметившего раздрай в душе бывшего ученика. Не спешить, не решать сгоряча. Нет у него такого права. Сперва разобраться, что стряслось. И дай Стихия добраться до дома хотя бы за два дня. Лошади тонули в снегу по колено, а то и по брюхо, с трудом пробивались по узнаваемой Аэно лишь по самым приметным ориентирам дороге, которую никто и не расчищал. И это тоже было тревожным знаком.

До поселения, где обычно останавливались на ночь, добрались уже совсем потемну. С дороги не сбились только потому, что чуяли издали тепло очагов, знали, куда свернуть, чтобы не заплутать, не замерзнуть в снегу. И сами грелись огнем, лошадей грели, как могли, только поэтому вообще дорогу одолели.

Хозяин хутора аж дар речи растерял, узрев обессилевших Огненных. Жена его только в сторонку отодвинула и принялась на пару со старшей дочерью хлопотать, послав мужа топить баню. Это сейчас было обоим гостям очень кстати: прогреться до пота сухим жаром, а потом на каменку пару ковшиков медовой воды выплеснуть и уже паром подышать, изгоняя из тела даже призрак холода. Иначе могло пронять даже их, а ни Аэно, ни Кэльху не хотелось долго и мучительно заходиться сухим кашлем, который неделями не отставал, если заболеть на такой вот прогулке. Хозяевам оба были благодарны до безумия, но старались выражать это по-горски сдержанно, с достоинством, даже Кэльх, пообтершийся среди местных за два года жизни в Эфаре и долгие визиты после. Даже быстрый говор теплых равнин Темных почти не проскакивал. Аэно и вовсе не менял обстоятельной горской речи там, за хребтом, хотя поначалу над этим посмеивались.