Фандом: Ориджиналы. Все это началось очень давно, до великой Войны Стихий, до раскола Темных и Светлых земель. Все началось с амбиций, алчности и жажды власти одного лишь человека. Все закончится кошмарным столкновением сил… или нет? На страже будущего, на страже мира встают Хранители, те, кого призвали сами Стихии, чтобы сделать то, что должно. Сделать или выгореть. Аэно по прозвищу «Аэнья» никогда не говорит вторую часть этой своеобразной клятвы Хранителей. Он говорит«Значит, мы сделаем».
Добавить в моё избранное
358 мин, 31 сек 8249
Неторопливо, словно завороженный, наклонял голову, рассматривая заново, как в первый раз. Флакон грелся в кулаке, но Аэно пока забыл о нем, хотелось сделать что-то… чего до сих пор не делал. Кроме того, что попросил Кэльх, просто… от души, самому.
— Какой же ты, леа энно… Какой ты… чистый… — слова сами скользнули на язык. И больше Аэно не говорил, опуская голову, чтобы попробовать эту чистоту на вкус, распробовать ее до конца. Раньше не решался. Теперь решился на все, и Кэльх только вскрикивал, пронзительно и почти жалобно, не в силах сдержаться, ни когда было больно, ни когда было хорошо. А хорошо — было, не соврал тот водник.
После у Аэно были до крови искусаны губы, а у Кэльха на бедрах темнели щедрые россыпи синяков. И снова слиплись к утру, потому что разжать объятия после всего было невозможно. И разжимать их Аэно не хотелось до острой боли в сердце. Но пришлось.
— Иди, рысенок, — проснувшийся Кэльх притянул, поцеловал бережно, не в губы, в висок, не с желанием, успокаивая. — Я посплю еще немного, не волнуйся… Все будет хорошо.
Кэльх отвернулся, посмотрел вперед.
Сколько раз за последнее время они ехали то в Эфар, то из Эфара? Память почему-то подводила, он не мог сосчитать эти поездки, они путались, сливались меж собой. Неизменной оставалась только спина Аэно, маячащая впереди. Указывающая путь, направляющая… Кэльх вздохнул, крепче сжимая поводья. Мотнул головой, когда Аэно обернулся, учуяв его настроение: все хорошо. Сейчас действительно все было хорошо. Он… Нет, не смирился. Принял свою новую роль.
Это было странно и стыдно. Настолько стыдно, что и Аэно рассказать не смог, переживал внутри, в душе, учился гореть по-новому. Дело было даже не в убийстве — оно задело, да, и сильно. Но это, как ни странно, улеглось быстрее всего. Он не создан убивать, и точка. Это не его дело. Его дело — защищать, любой ценой.
Куда хуже было с пониманием, что его место за чужой спиной. Да, как учитель Кэльх всегда выступал именно поддержкой ученикам, направлял, подставлял плечо, но… При этом он оставался собой. Некоей величиной, чем-то стоящим и значимым. Гордыни в этом особой не было, было скорее ощущение своего места, привычного и знакомого. А теперь его грубо вышвырнули прочь. Больше не было учеников, от прошлого остались только обязанности Хранителя, но и те изменились, потому что рядом появился Аэно. Аэно-Аэно-Аэнья, рысь-рысенок, который вырос и стал сильнее его самого. Который теперь всегда шел впереди, даже если оставлял разговоры на него. Которому Кэльх сам отдал это право, еще даже не понимая, что натворил. А когда понимание нагнало, тогда и ужаснулся поначалу. Что… что от него-то осталось? От Кэльха Хранителя? Порастерял, пораздал другим, отказался от всего. Только огонь внутри и остался, да еще, пожалуй, умение выражать себя в рисунках.
Именно рисунки и успокоили. Рисунки и понимание, что все было добровольно. Что он сам, своими руками отдал Аэно сначала душу, а потом и тело, что это не извращение собственной сути. Просто сам эту суть раньше не понимал, слишком привык гореть так, как того хотели другие. Подстраиваясь, маскируясь, делая, что должен, но не давая себе воли. Как тогда, когда мечтал обнять Аэно, прижать, успокоить, а вместо этого держался в рамках приличий, не зная, как выразить свои чувства. И ведь уже даже навязанный брак тогда не сковывал, но все равно, пока дома не оказался, пока до грани «не могу больше!» не дошел — держал себя зачем-то.
Аэно сжег эти приличия дотла. Установил свои порядки. Перетряхнул все вверх дном, и подстраиваться под это было почти мучительно больно, особенно вот так, разом, когда скопилось — и навалилось одним комком. Знал бы тот убитый искаженный, какую лавину он стронул…
Но лавина сошла, перекроила склон, проложила новые тропы, и Кэльх снова дышал спокойно, горел ровно для своего рысенка. Служил надежной опорой, закрывал спину крыльями, не заслоняя ими дорогу, давая самому выбирать путь для них двоих. Грел, успокаивал, когда тот вваливался, нахлебавшись грязной воды равнодушного «надо», кричал, отдаваясь, разжигая в нем заново огонь, делясь своим теплом. Потом вставал и снова брался за кисти, зная, что Аэно лежит, смотрит, и это для него лучшее лекарство.
Две недели они проводили дни так. Аэно засыпал и просыпался, уходил и снова возвращался, отмытый до скрипа и ярких царапин. Кэльх почти не выходил из комнаты. Не было нужды, и даже желания сжечь что-нибудь не было.
— Какой же ты, леа энно… Какой ты… чистый… — слова сами скользнули на язык. И больше Аэно не говорил, опуская голову, чтобы попробовать эту чистоту на вкус, распробовать ее до конца. Раньше не решался. Теперь решился на все, и Кэльх только вскрикивал, пронзительно и почти жалобно, не в силах сдержаться, ни когда было больно, ни когда было хорошо. А хорошо — было, не соврал тот водник.
После у Аэно были до крови искусаны губы, а у Кэльха на бедрах темнели щедрые россыпи синяков. И снова слиплись к утру, потому что разжать объятия после всего было невозможно. И разжимать их Аэно не хотелось до острой боли в сердце. Но пришлось.
— Иди, рысенок, — проснувшийся Кэльх притянул, поцеловал бережно, не в губы, в висок, не с желанием, успокаивая. — Я посплю еще немного, не волнуйся… Все будет хорошо.
Глава 12
Кэльх натянул поводья, заставляя лошадь шагать медленней. Обернулся: они с Аэно вырвались чуть вперед, но причин для тревоги не было. Перевал спокоен, а позади, за Шорсом, ехала Ниилела, знающая эти места, и Сатор, который прекрасно бы услышал, случись что с камнем. Да, он был привычен к пескам, но именно поэтому в горах вслушивался, осматривался, пытаясь понять и впитать новое. Позади все хорошо.Кэльх отвернулся, посмотрел вперед.
Сколько раз за последнее время они ехали то в Эфар, то из Эфара? Память почему-то подводила, он не мог сосчитать эти поездки, они путались, сливались меж собой. Неизменной оставалась только спина Аэно, маячащая впереди. Указывающая путь, направляющая… Кэльх вздохнул, крепче сжимая поводья. Мотнул головой, когда Аэно обернулся, учуяв его настроение: все хорошо. Сейчас действительно все было хорошо. Он… Нет, не смирился. Принял свою новую роль.
Это было странно и стыдно. Настолько стыдно, что и Аэно рассказать не смог, переживал внутри, в душе, учился гореть по-новому. Дело было даже не в убийстве — оно задело, да, и сильно. Но это, как ни странно, улеглось быстрее всего. Он не создан убивать, и точка. Это не его дело. Его дело — защищать, любой ценой.
Куда хуже было с пониманием, что его место за чужой спиной. Да, как учитель Кэльх всегда выступал именно поддержкой ученикам, направлял, подставлял плечо, но… При этом он оставался собой. Некоей величиной, чем-то стоящим и значимым. Гордыни в этом особой не было, было скорее ощущение своего места, привычного и знакомого. А теперь его грубо вышвырнули прочь. Больше не было учеников, от прошлого остались только обязанности Хранителя, но и те изменились, потому что рядом появился Аэно. Аэно-Аэно-Аэнья, рысь-рысенок, который вырос и стал сильнее его самого. Который теперь всегда шел впереди, даже если оставлял разговоры на него. Которому Кэльх сам отдал это право, еще даже не понимая, что натворил. А когда понимание нагнало, тогда и ужаснулся поначалу. Что… что от него-то осталось? От Кэльха Хранителя? Порастерял, пораздал другим, отказался от всего. Только огонь внутри и остался, да еще, пожалуй, умение выражать себя в рисунках.
Именно рисунки и успокоили. Рисунки и понимание, что все было добровольно. Что он сам, своими руками отдал Аэно сначала душу, а потом и тело, что это не извращение собственной сути. Просто сам эту суть раньше не понимал, слишком привык гореть так, как того хотели другие. Подстраиваясь, маскируясь, делая, что должен, но не давая себе воли. Как тогда, когда мечтал обнять Аэно, прижать, успокоить, а вместо этого держался в рамках приличий, не зная, как выразить свои чувства. И ведь уже даже навязанный брак тогда не сковывал, но все равно, пока дома не оказался, пока до грани «не могу больше!» не дошел — держал себя зачем-то.
Аэно сжег эти приличия дотла. Установил свои порядки. Перетряхнул все вверх дном, и подстраиваться под это было почти мучительно больно, особенно вот так, разом, когда скопилось — и навалилось одним комком. Знал бы тот убитый искаженный, какую лавину он стронул…
Но лавина сошла, перекроила склон, проложила новые тропы, и Кэльх снова дышал спокойно, горел ровно для своего рысенка. Служил надежной опорой, закрывал спину крыльями, не заслоняя ими дорогу, давая самому выбирать путь для них двоих. Грел, успокаивал, когда тот вваливался, нахлебавшись грязной воды равнодушного «надо», кричал, отдаваясь, разжигая в нем заново огонь, делясь своим теплом. Потом вставал и снова брался за кисти, зная, что Аэно лежит, смотрит, и это для него лучшее лекарство.
Две недели они проводили дни так. Аэно засыпал и просыпался, уходил и снова возвращался, отмытый до скрипа и ярких царапин. Кэльх почти не выходил из комнаты. Не было нужды, и даже желания сжечь что-нибудь не было.
Страница 67 из 98
