Фандом: Might and Magic. Семейная жизнь Сарета и Линны, проблемы отцов и детей, прежняя любовь, имеющая право на возвращение… Сама идея родилась однажды в качестве шутки и вдруг обрела вот такое воплощение. Возможно, эта версия событий нереальна, но почему бы не попробовать представить себе нечто подобное?
Добавить в моё избранное
19 мин, 5 сек 7399
Она не отвечает, только горько плачет, и худенькие плечики ее судорожно вздрагивают. Линна, растерянная и расстроенная, смотрит на нас.
— Что с тобою, дитя? — тихо спрашиваю я, обнимая малютку. Не знаю, почему я говорю именно так, но после этих слов она, словно по волшебству, размыкает уста.
— Он мне так… так нравится, — всхлипывает она, — а он тяжелый, я не могу его… даже под… поднять!
О чем она? «Он» — это новый стул в зале для приемов? Парадный наряд матери? Какой-нибудь кувшин для зелья?
— Что, дорогая? — озадаченно спрашиваю я. — Что ты не можешь поднять?
— Твой ме-е-еч! — и малышка у меня на коленях рыдает с новой силой.
Они с матерью стали часто ссориться. Линна не может понять, почему дочь так мало похожа на нее, да и на меня, откровенно говоря, тоже. «Сама в себя», как выражается моя жена. У девочки свои взгляды на мир, своя внутренняя жизнь, куда мне и Линне доступ заказан. Мне все же кажется, что я понимаю ее чуть лучше, и матери это явно не нравится. Да и интересы у дочери отнюдь не такие, как у большинства ее сверстниц… В общем, как только семья собирается за обедом, каждый раз что-нибудь происходит.
— … и снова живыми вернемся домой. Возьмем мы в таверне по чарке вина… — мурлычет дочь себе под нос, когда ее чаша наполняется соком из сезонных ягод.
— Это еще что за глупости? — возмущается Линна, поворачиваясь ко мне. — Твое влияние? Она же девочка, как не стыдно учить ее вашим кабацким песням?
Дочь заговорщицки подмигивает мне.
— Простите меня, пожалуйста, это я так, чтобы не грустить, — объясняет она матери. — Жалко господина Изру, что торговал фруктами у нас на площади, он такой добрый, все время посылал мне лучшие персики…
— О чем ты? — с недоумением спрашивает Линна. — А что с ним?
— Не знаю, матушка, а только нынче ночью он приходил ко мне попрощаться.
— Что ты говоришь? — испуганно спрашивает мать. — Куда приходил? У нас же ночью заперты ворота! Ты здорова?
— Конечно, здорова! А вот господин…
— Хватит! — обрывает Линна. — Ты похожа на безумную! Брось эти выдумки, ты уже вышла из детского возраста и все понимаешь!
Глаза дочери наполняются слезами обиды.
— Да! Я-то все понимаю! — кричит она. — А вот вы ничего не понимаете и не хотите понимать, потому что просто меня не любите! Все вокруг хорошие, одна я для вас то лживая, то безумная! Я все ему расскажу, все-все, он всегда меня слушает, я попрошу его, и он заберет меня от вас…
Она бросается вон. Мы молчим. Я — потому что зол на Линну и боюсь ляпнуть лишнее, Линна — потому что зла на дочь и понимает, что сказать ей нечего. Сидит, поджав губы, и комкает салфетку. Наконец, не глядя на меня, произносит:
— И что нам с ней делать? Боюсь, Сарет, не твоя ли это кровь проявляется. Или она лжет напропалую, или у нее и впрямь какие-то видения, как у тебя раньше…
В этот миг, когда я готов впервые за десять лет выйти из себя и совершить что-нибудь непоправимое, появляется служанка — более чем своевременно:
— Госпожа, господин, простите великодушно, что нет свежих фруктов. Преставился Изра, что на площади у нас торговал, не успели купить у другого. В голову ударило кровью, говорят, нынче ночью помер, прими Илат его душу…
Потрясенные, мы смотрим на нее, потом друг на друга.
Полдня проходит в молчании, пока его снова не нарушает Линна:
— Кстати, Сарет, а кому она собиралась жаловаться на нас?
Вечером я сижу на постели дочери. Наплакавшись, она уже почти засыпает, когда я решаюсь спросить:
— Дитя мое, а кто он — тот, что всегда понимает тебя? Он человек?
— Наверное, — сонно откликается она, — я так думаю, что человек. Приходит, когда я сплю.
— А какой он? Если это не секрет.
— От тебя не секрет, папа Сарет, — она улыбается чему-то своему. — Только я не знаю, как сказать.
— Он страшный?
— Не-ет, — смеется она, и у меня внутри словно развязывается узел — не хватало еще, чтобы кто-то пугал мою дочь по ночам, — он добрый. Мама вот часто сердится, а он никогда. Он умный, столько всего знает! Всегда все объясняет, отвечает, когда я спрашиваю. А еще иногда берет меня за руку и показывает мне разные страны, диковинные края, кажется, таких и в мире-то нет… Много чего, всего и не расскажешь словами. И еще мне кажется, что я его откуда-то знаю, вот только вспомнить не могу.
— А как он выглядит, твой ученый друг? — боюсь, я уже предчувствую, что ты ответишь, девочка моя.
Дочь задумывается:
— Ой… Верно, и не сумею описать. Я не знаю даже, старый он или молодой. То кажется, что он как ты, а то такое впечатление, что он… ну, как сфинкс в пустыне, знаешь? Словно ему тысяча лет.
Я вздрагиваю при этих словах. Помимо прочего дочь никогда не видела сфинксов.
— Это он тебе рассказывал про сфинкса?
— Что с тобою, дитя? — тихо спрашиваю я, обнимая малютку. Не знаю, почему я говорю именно так, но после этих слов она, словно по волшебству, размыкает уста.
— Он мне так… так нравится, — всхлипывает она, — а он тяжелый, я не могу его… даже под… поднять!
О чем она? «Он» — это новый стул в зале для приемов? Парадный наряд матери? Какой-нибудь кувшин для зелья?
— Что, дорогая? — озадаченно спрашиваю я. — Что ты не можешь поднять?
— Твой ме-е-еч! — и малышка у меня на коленях рыдает с новой силой.
Они с матерью стали часто ссориться. Линна не может понять, почему дочь так мало похожа на нее, да и на меня, откровенно говоря, тоже. «Сама в себя», как выражается моя жена. У девочки свои взгляды на мир, своя внутренняя жизнь, куда мне и Линне доступ заказан. Мне все же кажется, что я понимаю ее чуть лучше, и матери это явно не нравится. Да и интересы у дочери отнюдь не такие, как у большинства ее сверстниц… В общем, как только семья собирается за обедом, каждый раз что-нибудь происходит.
— … и снова живыми вернемся домой. Возьмем мы в таверне по чарке вина… — мурлычет дочь себе под нос, когда ее чаша наполняется соком из сезонных ягод.
— Это еще что за глупости? — возмущается Линна, поворачиваясь ко мне. — Твое влияние? Она же девочка, как не стыдно учить ее вашим кабацким песням?
Дочь заговорщицки подмигивает мне.
— Простите меня, пожалуйста, это я так, чтобы не грустить, — объясняет она матери. — Жалко господина Изру, что торговал фруктами у нас на площади, он такой добрый, все время посылал мне лучшие персики…
— О чем ты? — с недоумением спрашивает Линна. — А что с ним?
— Не знаю, матушка, а только нынче ночью он приходил ко мне попрощаться.
— Что ты говоришь? — испуганно спрашивает мать. — Куда приходил? У нас же ночью заперты ворота! Ты здорова?
— Конечно, здорова! А вот господин…
— Хватит! — обрывает Линна. — Ты похожа на безумную! Брось эти выдумки, ты уже вышла из детского возраста и все понимаешь!
Глаза дочери наполняются слезами обиды.
— Да! Я-то все понимаю! — кричит она. — А вот вы ничего не понимаете и не хотите понимать, потому что просто меня не любите! Все вокруг хорошие, одна я для вас то лживая, то безумная! Я все ему расскажу, все-все, он всегда меня слушает, я попрошу его, и он заберет меня от вас…
Она бросается вон. Мы молчим. Я — потому что зол на Линну и боюсь ляпнуть лишнее, Линна — потому что зла на дочь и понимает, что сказать ей нечего. Сидит, поджав губы, и комкает салфетку. Наконец, не глядя на меня, произносит:
— И что нам с ней делать? Боюсь, Сарет, не твоя ли это кровь проявляется. Или она лжет напропалую, или у нее и впрямь какие-то видения, как у тебя раньше…
В этот миг, когда я готов впервые за десять лет выйти из себя и совершить что-нибудь непоправимое, появляется служанка — более чем своевременно:
— Госпожа, господин, простите великодушно, что нет свежих фруктов. Преставился Изра, что на площади у нас торговал, не успели купить у другого. В голову ударило кровью, говорят, нынче ночью помер, прими Илат его душу…
Потрясенные, мы смотрим на нее, потом друг на друга.
Полдня проходит в молчании, пока его снова не нарушает Линна:
— Кстати, Сарет, а кому она собиралась жаловаться на нас?
Вечером я сижу на постели дочери. Наплакавшись, она уже почти засыпает, когда я решаюсь спросить:
— Дитя мое, а кто он — тот, что всегда понимает тебя? Он человек?
— Наверное, — сонно откликается она, — я так думаю, что человек. Приходит, когда я сплю.
— А какой он? Если это не секрет.
— От тебя не секрет, папа Сарет, — она улыбается чему-то своему. — Только я не знаю, как сказать.
— Он страшный?
— Не-ет, — смеется она, и у меня внутри словно развязывается узел — не хватало еще, чтобы кто-то пугал мою дочь по ночам, — он добрый. Мама вот часто сердится, а он никогда. Он умный, столько всего знает! Всегда все объясняет, отвечает, когда я спрашиваю. А еще иногда берет меня за руку и показывает мне разные страны, диковинные края, кажется, таких и в мире-то нет… Много чего, всего и не расскажешь словами. И еще мне кажется, что я его откуда-то знаю, вот только вспомнить не могу.
— А как он выглядит, твой ученый друг? — боюсь, я уже предчувствую, что ты ответишь, девочка моя.
Дочь задумывается:
— Ой… Верно, и не сумею описать. Я не знаю даже, старый он или молодой. То кажется, что он как ты, а то такое впечатление, что он… ну, как сфинкс в пустыне, знаешь? Словно ему тысяча лет.
Я вздрагиваю при этих словах. Помимо прочего дочь никогда не видела сфинксов.
— Это он тебе рассказывал про сфинкса?
Страница 3 из 5
