Фандом: Твин Пикс. Постканон. Первая часть случайно начавшей писаться истории про Альберта Розенфилда и Констанс Тальбот, которой нет в списке персонажей.
Добавить в моё избранное
9 мин, 12 сек 9525
Видел у нее в последнее время. Тонкие пальцы с сумасшедшим маникюром тянутся к сумочке, хотя сигареты с зажигалкой уже выложены на стол, а телефон зажат в другой руке. Боковым зрением он успевает отметить, что Тэмми запаздывает. Успевает подумать с досадой, что придется самому, и возненавидеть себя за эту досаду. Правая рука как чужая, он осознает, что сейчас сделает, и знает, хоть и не верит, что сможет сделать это. Сотая доля секунды разворачивается черной бездной, затягивает его, и он заново проживает последние тридцать с лишним лет — чертова кукла Тэмми еще не родилась, когда они подружились, — пока пальцы уверенно и удобно ложатся на чуть нагретый его телом металл.
— Альберт, давай покурим, нам обоим это сейчас надо… как раньше, помнишь? Помнишь, как мы с тобой курили вместе? Они не придут пока, ни Гордон, ни эта девочка… как ее, черт… Тэмми? Давай просто покурим вместе, Альберт… тебе ведь лучше? Посмотри на меня…
Она говорила быстро и почти захлебываясь — как будто отвыкла говорить.
— Альберт, скажи что-нибудь… тебе лучше?
— Это… правда ты? — спазм сжал горло.
— Да, Альберт, это правда я.
— А Купер… Он — Купер?
— Надеюсь.
Ее голос внезапно стал хриплым, исчезла — как ластиком стерли — улыбка, и теперь он отчетливо видел, какая она бледная, какие резкие у нее черты лица.
Она глубоко вздохнула, взяла его за руку.
— Давай сядем.
Они присели прямо на высокий поребрик, и на мгновение Альберт задумался, кто из них выглядит более комично: она в халате и жутких розовых тапках, или он в безупречном костюме. Она не отпускала его руку, а он вдруг как будто снова увидел крепко переплетенные пальцы, ее и Купера, жест, вернувший его к жизни, когда он уже было подумал, что со студенческих лет неправильно представлял себе процесс умирания, во всяком случае, таких ярких зрительных галлюцинаций точно не ожидал. Первый настоящий, живой, человеческий жест, первый с того момента, как они ворвались в участок шерифа. Жест, заставивший его допустить, что перед ним и в самом деле Дэйл Купер и Дайана Эванс.
Живая Дайана Эванс. И это поразило его гораздо сильнее, чем живой Дэйл Купер. Дэйл Купер, скользнувший по нему невидящим взглядом, по нему, по Тэмми, по этим… кускам мяса в розовом шелке.
И как будто из-за стекла он смотрел на них, на живых Купа и Дайану, пока стекло не рухнуло беззвучно, пропуская Гордона, когда Купер позвал его, и они ушли втроем, Куп и Дайана так и не расцепив рук. И воздух кончился, и боль в груди стала невыносимой, в глазах потемнело, инстинкт самосохранения страшная штука — он очнулся уже на улице, за углом здания, где и простоял, уткнувшись лбом в стену, то ли вечность, то ли несколько минут. Пока Дайана не окликнула его — пижама в цветочек из-под пушистого халата, пачка дешевых сигарет, тревожные глаза.
— Альберт, прости меня. Пожалуйста.
А вот и слуховые галлюцинации. Дайана просит у него прощения. Дайана. У него.
— У меня не было другого выхода, Альберт. С этим надо было покончить. Но я не могла сама… то есть не я… это трудно объяснить. Прости.
Пачка сигарет упала на асфальт, а она теперь обеими руками сжала его кисть, прижалась горячим лбом к тыльной стороне его ладони.
— Ты… останешься? — он сам не знал, откуда, из какой детской веры в сказки вдруг всплыл этот вопрос.
— Я не знаю, Альберт. Не знаю. В любом случае, ты должен сделать одну вещь. Пообещай мне.
— Дайана…
— Пообещай.
— У меня такое чувство, что мне уже нечего терять. Так что — обещаю.
— Ты не прав, но неважно. Сам поймешь. Вернись в Бакхорн. У тебя там осталось незаконченное дело. Вернее — даже толком не начатое. Начни его. Все получится.
— Дайана, ты помнишь, сколько мне лет? А последние двадцать пять — вообще как год за три.
— Это ты мне говоришь?
Она отпустила его руку, взяла его за плечи, развернула к себе. Накатило бессилие, он весь стал как тряпичная кукла, что она несет, а впрочем, у Дайаны Эванс всегда была потрясающая интуиция. И кто знает, насколько эта интуиция усилилась за последние двадцать лет…
— Дайана… это безумие. Я не могу.
— А ты попробуй. Тем более, если ты считаешь, что тебе нечего терять.
Она притянула его к себе, он поддался, уткнулся лицом куда-то ей в шею, она гладила его по голове.
Ее шея стала мокрой.
— Просто поверь мне.
И он поверил.
Мэкли зол и не в себе — ничего удивительного, учитывая, что вся эта мерзость с Хастингсом случилась в его машине. Констанс, присевшей на тумбочку за его спиной, было отлично видно, как неприятно-ритмично он ежесекундно отирает ладонью загривок. Конечно, в сонном Бакхорне не каждый день тебя обдает брызгами чужих мозгов. Надо бы ему как-то намекнуть к психотерапевту сходить, пусть таблеточек пропишет, пока это не переросло в серьезное расстройство.
— Альберт, давай покурим, нам обоим это сейчас надо… как раньше, помнишь? Помнишь, как мы с тобой курили вместе? Они не придут пока, ни Гордон, ни эта девочка… как ее, черт… Тэмми? Давай просто покурим вместе, Альберт… тебе ведь лучше? Посмотри на меня…
Она говорила быстро и почти захлебываясь — как будто отвыкла говорить.
— Альберт, скажи что-нибудь… тебе лучше?
— Это… правда ты? — спазм сжал горло.
— Да, Альберт, это правда я.
— А Купер… Он — Купер?
— Надеюсь.
Ее голос внезапно стал хриплым, исчезла — как ластиком стерли — улыбка, и теперь он отчетливо видел, какая она бледная, какие резкие у нее черты лица.
Она глубоко вздохнула, взяла его за руку.
— Давай сядем.
Они присели прямо на высокий поребрик, и на мгновение Альберт задумался, кто из них выглядит более комично: она в халате и жутких розовых тапках, или он в безупречном костюме. Она не отпускала его руку, а он вдруг как будто снова увидел крепко переплетенные пальцы, ее и Купера, жест, вернувший его к жизни, когда он уже было подумал, что со студенческих лет неправильно представлял себе процесс умирания, во всяком случае, таких ярких зрительных галлюцинаций точно не ожидал. Первый настоящий, живой, человеческий жест, первый с того момента, как они ворвались в участок шерифа. Жест, заставивший его допустить, что перед ним и в самом деле Дэйл Купер и Дайана Эванс.
Живая Дайана Эванс. И это поразило его гораздо сильнее, чем живой Дэйл Купер. Дэйл Купер, скользнувший по нему невидящим взглядом, по нему, по Тэмми, по этим… кускам мяса в розовом шелке.
И как будто из-за стекла он смотрел на них, на живых Купа и Дайану, пока стекло не рухнуло беззвучно, пропуская Гордона, когда Купер позвал его, и они ушли втроем, Куп и Дайана так и не расцепив рук. И воздух кончился, и боль в груди стала невыносимой, в глазах потемнело, инстинкт самосохранения страшная штука — он очнулся уже на улице, за углом здания, где и простоял, уткнувшись лбом в стену, то ли вечность, то ли несколько минут. Пока Дайана не окликнула его — пижама в цветочек из-под пушистого халата, пачка дешевых сигарет, тревожные глаза.
— Альберт, прости меня. Пожалуйста.
А вот и слуховые галлюцинации. Дайана просит у него прощения. Дайана. У него.
— У меня не было другого выхода, Альберт. С этим надо было покончить. Но я не могла сама… то есть не я… это трудно объяснить. Прости.
Пачка сигарет упала на асфальт, а она теперь обеими руками сжала его кисть, прижалась горячим лбом к тыльной стороне его ладони.
— Ты… останешься? — он сам не знал, откуда, из какой детской веры в сказки вдруг всплыл этот вопрос.
— Я не знаю, Альберт. Не знаю. В любом случае, ты должен сделать одну вещь. Пообещай мне.
— Дайана…
— Пообещай.
— У меня такое чувство, что мне уже нечего терять. Так что — обещаю.
— Ты не прав, но неважно. Сам поймешь. Вернись в Бакхорн. У тебя там осталось незаконченное дело. Вернее — даже толком не начатое. Начни его. Все получится.
— Дайана, ты помнишь, сколько мне лет? А последние двадцать пять — вообще как год за три.
— Это ты мне говоришь?
Она отпустила его руку, взяла его за плечи, развернула к себе. Накатило бессилие, он весь стал как тряпичная кукла, что она несет, а впрочем, у Дайаны Эванс всегда была потрясающая интуиция. И кто знает, насколько эта интуиция усилилась за последние двадцать лет…
— Дайана… это безумие. Я не могу.
— А ты попробуй. Тем более, если ты считаешь, что тебе нечего терять.
Она притянула его к себе, он поддался, уткнулся лицом куда-то ей в шею, она гладила его по голове.
Ее шея стала мокрой.
— Просто поверь мне.
И он поверил.
Мэкли зол и не в себе — ничего удивительного, учитывая, что вся эта мерзость с Хастингсом случилась в его машине. Констанс, присевшей на тумбочку за его спиной, было отлично видно, как неприятно-ритмично он ежесекундно отирает ладонью загривок. Конечно, в сонном Бакхорне не каждый день тебя обдает брызгами чужих мозгов. Надо бы ему как-то намекнуть к психотерапевту сходить, пусть таблеточек пропишет, пока это не переросло в серьезное расстройство.
Страница 2 из 3
