Волны над морем

Красное закатное солнце касалось горизонта. Прохладный ветер доносил шум океана, а небо было таким чистым, каким может быть только на Радуге. Вечер был тих и безмятежен, и если бы не черные многокилометровые стены слева и справа, тянущиеся от горизонта и теряющиеся в вышине, он был бы прекрасен.

Горбовский остановил машину на окраине и, помахав рукой Диксону, сошел с дороги. Высохшие стебельки травы ломались под ногами и неприятно кололи даже через одежду, но люди шли в степь, рассаживаясь парами и группками в сухой колючей траве, не отрывая глаз от синего коридора над головой.

Горбовский медленно шагал рядом с другими, и впервые ему было спокойно за этот суматошный, долгий и страшный день. Теперь ему было нечего решать, не в чем сомневаться, он был предоставлен самому себе. Его окружали десятки людей, но этим вечером каждый из них был один. По пути он остановился возле группы молодых лаборантов команды Ламондуа, из круга которых слышалась негромкая мелодия. Горбовский присмотрелся и узнал в человеке в ободранном комбинезоне одного из испытателей, не сумевших перепрыгнуть Волну. Его голова была замотана бинтами, глаза закрывала плотная повязка, но он уверенно перебирал струны блестящего никелированного банджо.

Вскоре Горбовский вышел на берег моря, на пустынный, освещенный закатным солнцем желтый пляж с разноцветными тентами и шезлонгами, с катерами и перевернутыми лодками, теснившимися у небольшого причала. Он подтащил один из шезлонгов ближе к воде и с усталым вздохом лег, сложив руки на животе, не отрывая взгляда от горизонта. Если не смотреть в небо, то можно было представить, что прекрасный закат не портят две непроницаемо-черных Волны, нависшие с обеих сторон. Высоко на гребнях, наравне с солнцем сверкали ослепительные полосы, а еще выше, едва различимые взглядом, вспыхивали и гасли бледно-сиреневые разряды. Волны шли с обоих полушарий с огромной скоростью, превращая зеленую планету в обугленную пустыню. Как хорошо, что Тариэль успел взлететь, унося на борту самый ценный груз — детей, следующее поколение, которое будет лучше и умнее.

Горбовский вдохнул свежий солоноватый воздух и прикрыл глаза. Сейчас он должен был стартовать к Лаланде, а завтра в это же время они бы вышли из деритринитации… Над ухом тяжело вздохнули, и Горбовский, повернув голову, увидел Роберта Склярова. Тот не отрывал застывшего взгляда от неподвижной фигурки у воды в пятидесяти метрах от них.

— Как-то бесполезно я прожил жизнь, бессмысленно. Лучше бы остался на Земле.

— Что вы, голубчик, — отозвался Горбовский, снова растянувшись на шезлонге. — Не бывает ничего бесполезного. Вы же ученый.

— Я трус и предатель, вот я кто, Леонид Андреевич. Странно понять это в последний день.

— Многое можно понять в последний день, Роберт, — сказал Горбовский. — Но вы не правы.

— Вы не знаете всего, — снова тяжело вздохнул Скляров. — Я оставил их там, прямо под Волной, десять маленьких детей и Габу. Я не мог взять их всех на двухместный флаер, не мог, понимаете? Но и выбрать кого-то одного я тоже не мог. Кто стал бы жить с этим выбором?

Горбовский ничего не ответил. Он лежал, закрыв глаза, и думал о сотне детей на удаляющемся от планеты Тариэле, о капитане Стрелы, который опустится на Радугу через десять часов и найдет только кружащий в воздухе снег.

— Я знал, что вы здесь, — раздался из-за спины глухой монотонный голос. — Я искал вас.

— Камилл! — воскликнул Роберт и шумно опустился возле шезлонга. Горбовский открыл глаза и сел, свесив ногу в песок.

— Здравствуйте, Камилл. Не ожидал вас здесь увидеть.

Камилл сидел на соседнем шезлонге в позе человека с перебитым позвоночником и не мигая смотрел на солнце. Он выглядел совершенно как прежде, и даже на его толстой белой куртке и круглой блестящей каске не осела солончаковая пыль.

— Как вы смогли выжить после Волны? — нахмурился Роберт.

— Я не смог.

— Вот как? — тихо сказал Горбовский, изучая бледное застывшее лицо.

— Там темно, — ответил Камилл на невысказанный вопрос и повернул к ним блеклые круглые глаза. — Сегодня я умирал и воскресал трижды. Было очень больно, — он помолчал минуту и продолжил: — Роберт, хотите добрый совет за номером семь тысяч восемьсот тридцать четыре?

— Да, хочу. И думаю, независимо от того, что вы скажете, я послушаюсь, — глухо отозвался Скляров. — Если бы я послушался вас в прошлый раз, все могло быть по-другому.

— Не казните себя, люди никогда меня не слушают. А если слушают, то не понимают, — спокойно ответил Камилл. — С воспитанникам Тани и оставшимся с ними испытателем все в порядке. «Гриф» прилетел в последний момент, и сейчас все дети на корабле.

— Правда? — подскочил Скляров и заметался по песку. — Жаль я не успею найти Габу и извиниться…

— Вы ничего не смогли бы сделать в этой ситуации. А теперь идите к ней.