Волны над морем

Горбовский наблюдал, как Скляров, сперва почти бегом устремившийся к неподвижной фигурке на песке, перешел на шаг, а вскоре совсем остановился, опустив голову. Он стоял так несколько минут, что-то негромко объясняя, потом присел рядом, и она не отодвинулась.

— Не могу понять, завидую я им или нет, — пробормотал Горбовский.

— Если хотите — завидуйте, я хотел бы, но не могу.

— Камилл, скажите правду. Вы человек? — повернулся Горбовский к неподвижной белой фигуре. — Не стесняйтесь, я все равно не успею никому рассказать.

— Не знаю, — отозвался тот после паузы. — Я последний из Чертовой Дюжины. Мы мечтали стать великими учеными, мечтали открыть перед человечеством новые дороги. Но теперь, когда я вижу конец лабиринта под названием «Наука», сквозь который пробирается человек, я понимаю, что это дорога без цели. Познание ради познания. Но объяснять это людям бессмысленно. Невыносимо жить в состоянии «можешь, но не хочешь».

— Да, я понимаю, — отозвался Горбовский, глядя на сверкающий гребень Волны. — Мочь и не хотеть — это от машины. Но в вас многое от человека.

— Вы не понимаете ничего. Как и мы когда-то. Мечтать о совершенном интеллекте машины и обладать им — несоизмеримые вещи. Человеку нужно чувствовать: любить и злиться, бояться и радоваться. Без этого нет стремления к цели, без этого остается слепой разум, окруженный пустотой. А голый разум, опирающийся только на логику оставляет лишь одно — сомнение. Постоянное сомнение во всем, в целесообразности всего, что вас окружает. Я бы сказал, что это страшно, но я не могу точно сказать, страшно мне или нет.

Горбовский смотрел на застывшую в неестественной позе белую фигуру и с невыносимой тоской думал, что сегодня ночью Камилл воскреснет в четвертый раз, в одиночестве, на мертвой планете, окруженный пеплом и снегом.

— Ламондуа отдал бы полжизни, чтобы увидеть, что творится там, наверху, — тихо сказал он, выискивая блеклые сиреневые вспышки на вершинах приближающихся Волн.

Они загородили уже почти все небо — невероятно огромные, черные, тянущиеся до далекого горизонта, и Горбовский вздохнул, представив, что цветущая зеленая Радуга нескоро оправится после этого, надолго став выжженной пустыней. Солнце уже наполовину зашло, отбрасывая на воду золотистые блики, сдавленное с двух сторон, как тисками, стенами волн, а наверху еще синела тонкая полоска чистого неба.

Горбовский подумал, что осталось не больше пятидесяти километров, когда снова услышал голос.

— Могу я дать вам добрый совет?

— Да, прошу вас.

— Не смотрите. Закройте глаза руками и не открывайте.

— Тогда могу я попросить вас об услуге, Камилл? — нервно рассмеялся Горбовский, прижав ладони к глазам. — Расскажите мне о том, что происходит. Мне неуютно сидеть в тишине и ждать конца.

— Волны ускорились, — голос Камилла звучал отчетливо и монотонно. — Расчеты Ламондуа и Пагавы были верны — Волны не однородны, они изгибаются и встретятся через две с половиной минуты в трехстах километрах от нас. Это будет очень красиво, но человеческие глаза не могут выдержать такое зрелище, — он помолчал немного и добавил: — Солнца больше не видно, осталось только море. И небо.

— До слез жалко Радугу, — хрипло прошептал Горбовский, борясь с желанием приоткрыть глаза. — Только человек способен в погоне за научным открытием погубить целую планету.

— Это нет так, — ответил Камилл. — У других просто нет для этого необходимости. И достаточного технического развития. А Радуга будет жить. Не пройдет и десяти лет, как она снова станет зеленой. Вы еще сможете увидеть это.

— Что вы имеете в виду? — пробормотал Горбовский, но Камилл не успел ответить, когда яркая вспышка заставила сжаться на шезлонге, прикрывая обожженные сквозь веки глаза, а еще через мгновение пришел звук, и Горбовский потерял сознание.

Он пришел в себя, когда почувствовал на лице холодную ладонь. Голова нещадно болела, под веками пекло и покалывало, а еще он очень замерз.

— Полежите немного, отдохните. У нас на сегодня много дел, — прозвучал над головой бесстрастный голос, и Горбовский подскочил, но его уложили обратно.

— Камилл, что произошло? Мы живы?

— В большинстве своем да. Чему вы удивляетесь? По расчетам ведущих нуль-физиков планеты такой исход был возможен — при встрече на экваторе, идущие с полюсов П-волны взаимно энергетически свернулись и деритринитировали. Пагава, Патрик и Ламондуа предсказали такой исход с вероятностью в двенадцать и и три сотых процента.

— Я думал, это нелепые домыслы, — прохрипел Горбовский. Голос не слушался.

— Как видите, нет. А теперь нам пора.

Горбовский открыл слезящиеся глаза и осмотрелся. Над темным неподвижным морем висели тяжелые низкие тучи. Шел снег. Крупные белые хлопья укутали пляж, скрыв под собой желтый песок, шезлонги и брошенные кем-то сандалии, а недалеко, у кромки воды виднелись два неподвижных, припорошенных снегом силуэта.