Фандом: Миры братьев Стругацких. Могу я дать вам добрый совет? Не смотрите на Волны.
Добавить в моё избранное
10 мин, 50 сек 1302
Камилл направился в их сторону, и Горбовский, запинаясь, на дрожащих ногах пошел следом.
Первым пришел в себя Роберт. Он вскрикнул и попытался сорвать с опухшего посиневшего лица прикрывающий глаза платок, но Горбовский перехватил его руку.
— Роби, все в порядке, вы живы, но временно ослепли.
— Таня! Где Таня? — он судорожно зашарил руками по мокрому песку, и только найдя прохладную узкую ладонь, успокоился.
— С ней все будет хорошо. А теперь вставайте, нужно помочь остальным.
Это было странное шествие. Впереди шел Камилл, прокладывая дорогу по заснеженной степи, отыскивая в снегу оглушенных, ничего не понимающих людей; следом, держась за руки, слепо спотыкаясь, шли все, кого им удалось найти, а замыкал вереницу Горбовский, который следил, чтобы никто не потерялся.
Вскоре они вышли к шоссе и идти стало легче. Несмотря на обожженные глаза и холод, люди улыбались и подбадривали друг друга. Тягостное ожидание конца, давившее на них весь день, ушло, и теперь сквозь радостный гомон то и дело прорывались нотки нервного, сквозь слезы, смеха.
Когда Волны столкнулись, Матвей Сергеевич Вязаницын сидел в удобном мягком кресле, за широким столом, спиной к окну, и думал о своей жизни. Он много лет управлял Радугой, растил и оберегал ее. Он очень любил свою работу и не мог обвинить ни Пагаву, ни Этьена, и никого другого из нескольких сот ученых в случившемся. Просто они ошиблись, эксперимент провалился.
Матвей знал о принципах нуль-транспортировки, досконально разобрался в устройстве Харибд, когда Ламондуа принес ему проект, но он не был ученым. И поэтому он не мог заставить себя посмотреть в окно сейчас, когда нечто непонятное заполнило небо над столицей.
Когда с Тариэля пришел сигнал, Женечка долго молча смотрела в видеофон, прижимая к себе Алешку, но так ничего и не сказала. Он передал новость о Тариэле Горбовскому, Пагаве, объявил по громкой связи об успешном выходе корабля на орбиту и обессиленно упал в кресло. Вскоре после этого зашел Габа, с неизменной широкой улыбкой на темнокожем лице.
— Что же это, Матвей Сергеевич, все руки опустили? Я еще поживу, мне умирать пока рано. Разрешите пойти помочь с шахтой?
— Конечно, Габа, иди, ты там пригодишься. Ламондуа проводил расчеты?
— Да, сказал, что осталось двадцать минут.
Двадцать минут… жаль, не удастся заснуть, ожидание было хуже всего.
Стол был завален документами и расчетами, в углу кабинета лежал забытый кем-то плащ, а в голове билась одна и та же мысль: «Неужели, все?». Через несколько дней здесь, в его кабинете, будут ходить незнакомые ему люди, перебирать рассыпанные, припорошенные снегом бумаги и строить догадки — отчего же так вышло. Радугу добавят в реестр необитаемых, непригодных для жизни планет, а изучение нуль-транспортировки отложат в дальний ящик. Это было обиднее всего — что из-за ошибки в эксперименте человечество сделает шаг назад.
Матвей прижался лбом к поверхности стола, закрылся сверху руками, чтобы не слышать доносящийся с улицы шум, и потому не успел поймать момент, когда волны столкнулись.
На Тариэле было очень тесно. Дети сидели, стояли вплотную, забирались под аппаратуру, чтобы освободить место для младших. Никто не шумел, слышались только редкие всхлипы да голоса старших ребят, которые отвлекали малышей рассказами о великих космических путешественниках.
Женечка, прижимая к себе Алешку, стояла вплотную к маленькому иллюминатору и смотрела вниз, на постепенно отдаляющуюся Радугу. Сына она повернула лицом к себе, не давая ему смотреть вниз, туда, где осталась их планета, но сама не могла отвести глаз от зеленой полоски на экваторе, которая с каждой минутой становилась все тоньше.
Ей было мучительно стыдно, но не за то, что она пробралась на корабль. Она вспоминала взгляд Горбовского. Леонид уже тогда знал, что она собирается сделать, но не возразил, только улыбнулся и пропустил ее в рубку.
— Мама, почему ты плачешь? Тебе не нравится корабль? — Алешка провел рукой по ее щеке и прижался лбом к плечу.
— Ну что ты, корабль замечательный. Я скучаю по нашему папе.
— Но мы же скоро с ним увидимся?
— Да… — она зажмурилась от яркой вспышки и прижалась лицом к прохладной переборке. Алешка обхватил ее руками за шею и затих.
За спиной нестройный хор выводил одну из любимых песен Детского:
— Я верю, друзья, караваны ракет помчат нас вперёд от звезды до звезды. На пыльных тропинках далёких планет останутся наши следы.
Звездолет мчался все дальше, и вскоре почерневший шарик Радуги стал совсем крохотным. Малыши вспомнили все песни, которые они с воспитателями заучивали в Детском, старшие отводили взгляды от иллюминаторов, когда из открытой двери рубки донеслось:
— Тариэль Второй, Тариэль Второй, вызывает Радуга, как слышно?
Первым пришел в себя Роберт. Он вскрикнул и попытался сорвать с опухшего посиневшего лица прикрывающий глаза платок, но Горбовский перехватил его руку.
— Роби, все в порядке, вы живы, но временно ослепли.
— Таня! Где Таня? — он судорожно зашарил руками по мокрому песку, и только найдя прохладную узкую ладонь, успокоился.
— С ней все будет хорошо. А теперь вставайте, нужно помочь остальным.
Это было странное шествие. Впереди шел Камилл, прокладывая дорогу по заснеженной степи, отыскивая в снегу оглушенных, ничего не понимающих людей; следом, держась за руки, слепо спотыкаясь, шли все, кого им удалось найти, а замыкал вереницу Горбовский, который следил, чтобы никто не потерялся.
Вскоре они вышли к шоссе и идти стало легче. Несмотря на обожженные глаза и холод, люди улыбались и подбадривали друг друга. Тягостное ожидание конца, давившее на них весь день, ушло, и теперь сквозь радостный гомон то и дело прорывались нотки нервного, сквозь слезы, смеха.
Когда Волны столкнулись, Матвей Сергеевич Вязаницын сидел в удобном мягком кресле, за широким столом, спиной к окну, и думал о своей жизни. Он много лет управлял Радугой, растил и оберегал ее. Он очень любил свою работу и не мог обвинить ни Пагаву, ни Этьена, и никого другого из нескольких сот ученых в случившемся. Просто они ошиблись, эксперимент провалился.
Матвей знал о принципах нуль-транспортировки, досконально разобрался в устройстве Харибд, когда Ламондуа принес ему проект, но он не был ученым. И поэтому он не мог заставить себя посмотреть в окно сейчас, когда нечто непонятное заполнило небо над столицей.
Когда с Тариэля пришел сигнал, Женечка долго молча смотрела в видеофон, прижимая к себе Алешку, но так ничего и не сказала. Он передал новость о Тариэле Горбовскому, Пагаве, объявил по громкой связи об успешном выходе корабля на орбиту и обессиленно упал в кресло. Вскоре после этого зашел Габа, с неизменной широкой улыбкой на темнокожем лице.
— Что же это, Матвей Сергеевич, все руки опустили? Я еще поживу, мне умирать пока рано. Разрешите пойти помочь с шахтой?
— Конечно, Габа, иди, ты там пригодишься. Ламондуа проводил расчеты?
— Да, сказал, что осталось двадцать минут.
Двадцать минут… жаль, не удастся заснуть, ожидание было хуже всего.
Стол был завален документами и расчетами, в углу кабинета лежал забытый кем-то плащ, а в голове билась одна и та же мысль: «Неужели, все?». Через несколько дней здесь, в его кабинете, будут ходить незнакомые ему люди, перебирать рассыпанные, припорошенные снегом бумаги и строить догадки — отчего же так вышло. Радугу добавят в реестр необитаемых, непригодных для жизни планет, а изучение нуль-транспортировки отложат в дальний ящик. Это было обиднее всего — что из-за ошибки в эксперименте человечество сделает шаг назад.
Матвей прижался лбом к поверхности стола, закрылся сверху руками, чтобы не слышать доносящийся с улицы шум, и потому не успел поймать момент, когда волны столкнулись.
На Тариэле было очень тесно. Дети сидели, стояли вплотную, забирались под аппаратуру, чтобы освободить место для младших. Никто не шумел, слышались только редкие всхлипы да голоса старших ребят, которые отвлекали малышей рассказами о великих космических путешественниках.
Женечка, прижимая к себе Алешку, стояла вплотную к маленькому иллюминатору и смотрела вниз, на постепенно отдаляющуюся Радугу. Сына она повернула лицом к себе, не давая ему смотреть вниз, туда, где осталась их планета, но сама не могла отвести глаз от зеленой полоски на экваторе, которая с каждой минутой становилась все тоньше.
Ей было мучительно стыдно, но не за то, что она пробралась на корабль. Она вспоминала взгляд Горбовского. Леонид уже тогда знал, что она собирается сделать, но не возразил, только улыбнулся и пропустил ее в рубку.
— Мама, почему ты плачешь? Тебе не нравится корабль? — Алешка провел рукой по ее щеке и прижался лбом к плечу.
— Ну что ты, корабль замечательный. Я скучаю по нашему папе.
— Но мы же скоро с ним увидимся?
— Да… — она зажмурилась от яркой вспышки и прижалась лицом к прохладной переборке. Алешка обхватил ее руками за шею и затих.
За спиной нестройный хор выводил одну из любимых песен Детского:
— Я верю, друзья, караваны ракет помчат нас вперёд от звезды до звезды. На пыльных тропинках далёких планет останутся наши следы.
Звездолет мчался все дальше, и вскоре почерневший шарик Радуги стал совсем крохотным. Малыши вспомнили все песни, которые они с воспитателями заучивали в Детском, старшие отводили взгляды от иллюминаторов, когда из открытой двери рубки донеслось:
— Тариэль Второй, Тариэль Второй, вызывает Радуга, как слышно?
Страница 3 из 4
