Фандом: Гарри Поттер. И я ему поверил.
Добавить в моё избранное
4 мин, 30 сек 15717
Отворачиваю лицо от пены, вскарабкавшейся по брюху корабля и разметавшейся по ветру шипящими солеными брызгами. Холодно.
С этой стороны Экнеса всегда очень холодно.
Обрубок мыса вырастает в пелене тумана грозящим небу пальцем. За ним пастбища, луга, петли троп и две островные дороги. Но здесь только мыс, крайняя точка суши. Клочок земли, когда-то подаривший мне способность летать.
Здесь несколько лет назад стоял мальчишка в зимнем тяжелом пальто, полы которого крыльями разлетались на ветру. Прятал нос в меховом воротнике и смертельно боялся сделать шаг с обрыва, но еще больше — показать собственную слабость.
Здесь, за секунду до падения, на мое плечо легла сильная ладонь. А потом раздался уверенный, исполненный спокойствия голос. И я ему поверил.
— Мы дома, — говорит этот же голос сейчас без намека на былую твердость. Потому что мы оба не знаем, вправе ли считать домом место, которое однажды с такой легкостью бросили.
Всего несколько миль остается до промерзшего залива. Там придется сойти на лед и брести пешком сквозь влажную сизую метель до тех пор, пока не покажется береговая линия и копья башен Дурмстранга.
Но мне не хочется приближать этот момент.
Хочется остаться здесь ненадолго, вглядеться жадно в утес. Откопать в себе хоть кроху того давнишнего запала, тех сил и той мальчишеской бравады.
Но внутри меня по-прежнему пусто и серо.
Внутри меня что-то перегорело.
— Пойдем в каюту, — Виктор тянет меня за рукав зимней мантии, уводя прочь с палубы, прочь от смурного взгляда капитана в рубке. Отводит вниз, в прогретую чарами комнатушку, и сажает на койку. Улыбается мне несмело. — Ну, что ты?
Раздевает, тянет с меня мантию, ботинки и штаны. Ласково треплет по волосам, совсем как в юности, когда провожал меня в западное крыло на пары по Темным искусствам и не знал, как выказать свою симпатию.
Пытается поймать взгляд, коснуться, как-то утешить. Но я же не могу. Притворяться, делать вид, что я рад возвращению. Рад видеть школу, рад окунаться в воспоминания.
Рад его затее попробовать снова.
Виктор расстегивает бляху ремешка, сбрасывает тяжелую мантию на пол и долго возится с завязью штанов. Когда заканчивает, садится рядом и затаскивает меня на колени, обнимает и оглаживает ладонями спину. Касается губами моего лба и шершавыми пальцами осторожно мажет по бугристому шраму на лопатке.
— Не надо, — говорю хрипло, вцепляясь в его руку. Сердце подскакивает в груди.
— Драко…
— Не надо, — повторяю жестче, и его рука послушно соскальзывает вниз. Гладит спину, не возвращаясь более к шраму.
Не время и не место касаться старых ран.
Но когда Виктор укладывает меня на койку и устраивается между моих ног, чтобы потереться твердой плотью о мой пах, он говорит:
— Ведь это часть тебя, — и смотрит внимательно. Потемневшими от страсти глазами. Прижимаясь крепче, дожидаясь моего ответного возбуждения. Оглаживает коленки и шире разводит мои бедра. — Ты не можешь от этого откреститься.
— Могу, — шепчу, когда он толкается в меня, тяжело дыша и щекой ластясь о мое плечо. Чувствую, как истома забирает меня в самом начале пути. Мне уже хорошо. Еще до того, как Виктор позволяет себе начать медленно двигаться внутри меня. — Я больше… не верю…
Виктор поднимает голову.
Подается навстречу, забирает мой неровный выдох губами. Целует упрямую морщинку между бровей.
— Зато я верю.
Виктору во мне так тесно, что взгляд его мутнеет, а плечи напрягаются на новом толчке. Он тихо стонет сквозь зубы, вторя моему несдержанному крику.
Верит, глупый, покуда сам я давно опустил руки.
Сдался, не нашел в себе сил бороться с той, другой своей стороной. И предпочел задавить ее. Не давать ей воли. Больше никогда.
Виктор доводит нас обоих до исступления и надолго замирает во мне, будто силясь передать что-то через тесный контакт наших разгоряченных тел. Если бы того, что он оставался рядом все эти годы, даже когда отлучался на сборы и матчи, было достаточно.
Он выходит и устало опускается рядом, привлекая меня для долгого крепкого поцелуя.
— Я разобьюсь, — говорю тускло, глядя под потолок, где плавно качается лампа. Морщусь, чувствуя, как саднит трущийся о простынь шрам. Напоминание о том, что упал, когда был уверен в собственных силах.
— Ты не понял. Я верю не в тебя, — вдруг говорит Виктор, приподнимаясь на локте и вглядываясь в мое лицо. — Я верю в нас. В то, что полеты у меня в крови так же, как и у тебя.
Дыхание перехватывает.
Так вот что он имел в виду. Безумец.
Быстро и испуганно качаю головой.
— Ни за что.
— Я справлюсь, — отрезает он хмуро. — Поддержу тебя. Направлю.
— Ты не…
Он затыкает меня поцелуем. Долгим и полным отчаянного упрямства.
С этой стороны Экнеса всегда очень холодно.
Обрубок мыса вырастает в пелене тумана грозящим небу пальцем. За ним пастбища, луга, петли троп и две островные дороги. Но здесь только мыс, крайняя точка суши. Клочок земли, когда-то подаривший мне способность летать.
Здесь несколько лет назад стоял мальчишка в зимнем тяжелом пальто, полы которого крыльями разлетались на ветру. Прятал нос в меховом воротнике и смертельно боялся сделать шаг с обрыва, но еще больше — показать собственную слабость.
Здесь, за секунду до падения, на мое плечо легла сильная ладонь. А потом раздался уверенный, исполненный спокойствия голос. И я ему поверил.
— Мы дома, — говорит этот же голос сейчас без намека на былую твердость. Потому что мы оба не знаем, вправе ли считать домом место, которое однажды с такой легкостью бросили.
Всего несколько миль остается до промерзшего залива. Там придется сойти на лед и брести пешком сквозь влажную сизую метель до тех пор, пока не покажется береговая линия и копья башен Дурмстранга.
Но мне не хочется приближать этот момент.
Хочется остаться здесь ненадолго, вглядеться жадно в утес. Откопать в себе хоть кроху того давнишнего запала, тех сил и той мальчишеской бравады.
Но внутри меня по-прежнему пусто и серо.
Внутри меня что-то перегорело.
— Пойдем в каюту, — Виктор тянет меня за рукав зимней мантии, уводя прочь с палубы, прочь от смурного взгляда капитана в рубке. Отводит вниз, в прогретую чарами комнатушку, и сажает на койку. Улыбается мне несмело. — Ну, что ты?
Раздевает, тянет с меня мантию, ботинки и штаны. Ласково треплет по волосам, совсем как в юности, когда провожал меня в западное крыло на пары по Темным искусствам и не знал, как выказать свою симпатию.
Пытается поймать взгляд, коснуться, как-то утешить. Но я же не могу. Притворяться, делать вид, что я рад возвращению. Рад видеть школу, рад окунаться в воспоминания.
Рад его затее попробовать снова.
Виктор расстегивает бляху ремешка, сбрасывает тяжелую мантию на пол и долго возится с завязью штанов. Когда заканчивает, садится рядом и затаскивает меня на колени, обнимает и оглаживает ладонями спину. Касается губами моего лба и шершавыми пальцами осторожно мажет по бугристому шраму на лопатке.
— Не надо, — говорю хрипло, вцепляясь в его руку. Сердце подскакивает в груди.
— Драко…
— Не надо, — повторяю жестче, и его рука послушно соскальзывает вниз. Гладит спину, не возвращаясь более к шраму.
Не время и не место касаться старых ран.
Но когда Виктор укладывает меня на койку и устраивается между моих ног, чтобы потереться твердой плотью о мой пах, он говорит:
— Ведь это часть тебя, — и смотрит внимательно. Потемневшими от страсти глазами. Прижимаясь крепче, дожидаясь моего ответного возбуждения. Оглаживает коленки и шире разводит мои бедра. — Ты не можешь от этого откреститься.
— Могу, — шепчу, когда он толкается в меня, тяжело дыша и щекой ластясь о мое плечо. Чувствую, как истома забирает меня в самом начале пути. Мне уже хорошо. Еще до того, как Виктор позволяет себе начать медленно двигаться внутри меня. — Я больше… не верю…
Виктор поднимает голову.
Подается навстречу, забирает мой неровный выдох губами. Целует упрямую морщинку между бровей.
— Зато я верю.
Виктору во мне так тесно, что взгляд его мутнеет, а плечи напрягаются на новом толчке. Он тихо стонет сквозь зубы, вторя моему несдержанному крику.
Верит, глупый, покуда сам я давно опустил руки.
Сдался, не нашел в себе сил бороться с той, другой своей стороной. И предпочел задавить ее. Не давать ей воли. Больше никогда.
Виктор доводит нас обоих до исступления и надолго замирает во мне, будто силясь передать что-то через тесный контакт наших разгоряченных тел. Если бы того, что он оставался рядом все эти годы, даже когда отлучался на сборы и матчи, было достаточно.
Он выходит и устало опускается рядом, привлекая меня для долгого крепкого поцелуя.
— Я разобьюсь, — говорю тускло, глядя под потолок, где плавно качается лампа. Морщусь, чувствуя, как саднит трущийся о простынь шрам. Напоминание о том, что упал, когда был уверен в собственных силах.
— Ты не понял. Я верю не в тебя, — вдруг говорит Виктор, приподнимаясь на локте и вглядываясь в мое лицо. — Я верю в нас. В то, что полеты у меня в крови так же, как и у тебя.
Дыхание перехватывает.
Так вот что он имел в виду. Безумец.
Быстро и испуганно качаю головой.
— Ни за что.
— Я справлюсь, — отрезает он хмуро. — Поддержу тебя. Направлю.
— Ты не…
Он затыкает меня поцелуем. Долгим и полным отчаянного упрямства.
Страница 1 из 2
