Фандом: Hikaru no go. На гобане сияют девять звезд, во вселенной их миллиарды, в созвездии Лазурного Дракона около двухсот. А путеводная звезда — одна в жизни. Немного мистики и магии оммёдо, чуточку китайской астрономии, щепотка философии, страничка страсти… и любовь к го в центре всего.
Добавить в моё избранное
17 мин, 30 сек 18421
Весеннее солнце неторопливой черепахой ползло по небосводу, отражаясь яркими бликами в спокойных водах Камогавы. Императорская семья и ближайший двор покинули столичный дворец, по капризу носящей под сердцем наследника императрицы отправившись совершить подношение в крупнейших храмах прежней столицы Нары, и даже рассекающая город широкая стрела Судзаку-одзи пустовала. С первым лучом рассветного солнца вспыхнувшие пламенем дворцовые ворота Судзакумон и противоположные им городские Радзёмон единовременно отворились настежь, пропуская покидающую столицу вереницу экипажей двора, мелькнувшую пестроцветной шелковой лентой, и через несколько мгновений все стихло. Город замер, словно запечатанный заклятиями умелого оммёдзи, вальяжно раскинувшись в послеобеденной дреме.
Обычно резкий в это время года ветер с ленцой шевелил цветущие ветви дерев, налетая слабыми порывами, точно по кем-то утвержденному расписанию; гомон, доносящийся со стороны восточного рынка, сегодня звучал приглушенно, словно сквозь толщу воды, — добравшиеся до торговых рядов жители шумели будто по привычке, чтобы не нарушать традицию; даже императорская стража возле огненно-алых Судзакумон спокойно дремала под тяжестью доспехов, поддавшись всеобщей расслабленности. Одинокая повозка проехала по мосту, скрипя несмазанными колесами и тем нарушая безмолвность весеннего утра. Земляной дракон только-только спугнул весеннего зайца, а вишневые деревья уже оделись в бледно-розовые одежды цветов, чей запах усыплял столицу, рождая покой в душах ее жителей. Но не всех.
Черный камушек из чуть поблескивающего гладкого сланца выскользнул из узкой ладони и с тихим всплеском погрузился в темные воды реки. По поверхности побежала легкая рябь, кругами расходясь от места падения. Родившиеся волны потревожили покой медленно плывущих нежно-розовых лепестков сакуры, превратив их в быстрокрылые лодочки, внезапно попавшие из безопасной бухты в штормовое открытое море. Однако спустя лишь миг рябь иссякла, и все вновь вернулось к прежнему сонному состоянию, словно черный гоиси никогда не падал, уроненный ослабевшими пальцами, не разбивал зеркальную гладь воды, да и вовсе не существовал на свете.
Широкие рукава верхнего платья Огаты Сэйдзи были постыдно влажны — но не от брызг тихих вод реки Камо, не от вчерашней по-весеннему робкой грозы и не от утренней росы, покрывшей кусты живой изгороди в Саду божественных источников; а намокли они от злых обидных слез, что мучили его всю ночь до рассвета, не давая сомкнуть усталые раздраженные глаза: молодой ученик вновь посрамил себя разгромным поражением перед Сугавара-сэнсэем в битве с одним из последователей великого учителя го из правящего рода Фудзивара. Что уж говорить о сражении с самим мастером Саем — запредельной мечте юного Огаты — тот не удостоит столь ничтожного игрока даже взглядом, не то что позволит сыграть с собой.
Еще бегая босиком в отеческом саду близ Нары и часами наблюдая за серебристыми тенями карпов в прозрачном пруду, заросшем длинноствольным камышом, Сэйдзи мечтал о том, как будет учиться искусству го в Столице мира и спокойствия в большом императорском дворце Дайдайри — ведь именно там собирались величайшие мастера игры: император Итидзё сам интересовался тайнами искусства го, а за ним следовал в этом увлечении и весь двор Хэйан-кё. Сэйдзи с малого детства проявлял необычайную склонность к изящной игре, не участвуя в обычных детских забавах и игнорируя попытки отца приучить его к мечу. В пять он победил своего деда, учившегося таинствам го у китайского монаха из местного монастыря. В семь — соседа Танамото-сама, признанного мастера, игравшего с императорскими сэнсэями. В одиннадцать Сэйдзи выиграл несколько одновременных партий у всех желающих. Тогда-то отец и смирился с тем, что его младший сын никогда не возьмет в руки пару мечей тати и танто, а выберет уделом стратегическое искусство игры в камни. Огата подозревал, что отец удовольствовался лишь тем, что в год, когда Сэйдзи разменял свою пятнадцатую весну, его взял к себе учеником Сугавара-но Акитада, великий мастер игры и учитель самого Солнцерожденного, что означало приближенность ко двору и возможность выбиться в люди, несмотря на отказ от пути воина.
Сэйдзи же был просто и незамутненно счастлив в то время: он занимался усерднее любого другого ученика, от слишком частого использования ребрышки черных гоиси покрылись беловатым налетом, а крышечки чаш истерлись по краям. Его гобан сиял отполированной поверхностью, как жидкое золото солнца в жаркую летнюю пору, а колени утратили чувствительность от постоянного сидения. Каждую свободную от собственных занятий и повседневных дел минуту Огата наблюдал за играми учителя, запоминал партии господина Сугавара и мог потом повторить их с любого хода, в любом порядке, даже задом наперед. Он хранил огромный архив кифу всех виденных игр, будь то учебные сражения или битвы великих мастеров.
Обычно резкий в это время года ветер с ленцой шевелил цветущие ветви дерев, налетая слабыми порывами, точно по кем-то утвержденному расписанию; гомон, доносящийся со стороны восточного рынка, сегодня звучал приглушенно, словно сквозь толщу воды, — добравшиеся до торговых рядов жители шумели будто по привычке, чтобы не нарушать традицию; даже императорская стража возле огненно-алых Судзакумон спокойно дремала под тяжестью доспехов, поддавшись всеобщей расслабленности. Одинокая повозка проехала по мосту, скрипя несмазанными колесами и тем нарушая безмолвность весеннего утра. Земляной дракон только-только спугнул весеннего зайца, а вишневые деревья уже оделись в бледно-розовые одежды цветов, чей запах усыплял столицу, рождая покой в душах ее жителей. Но не всех.
Черный камушек из чуть поблескивающего гладкого сланца выскользнул из узкой ладони и с тихим всплеском погрузился в темные воды реки. По поверхности побежала легкая рябь, кругами расходясь от места падения. Родившиеся волны потревожили покой медленно плывущих нежно-розовых лепестков сакуры, превратив их в быстрокрылые лодочки, внезапно попавшие из безопасной бухты в штормовое открытое море. Однако спустя лишь миг рябь иссякла, и все вновь вернулось к прежнему сонному состоянию, словно черный гоиси никогда не падал, уроненный ослабевшими пальцами, не разбивал зеркальную гладь воды, да и вовсе не существовал на свете.
Широкие рукава верхнего платья Огаты Сэйдзи были постыдно влажны — но не от брызг тихих вод реки Камо, не от вчерашней по-весеннему робкой грозы и не от утренней росы, покрывшей кусты живой изгороди в Саду божественных источников; а намокли они от злых обидных слез, что мучили его всю ночь до рассвета, не давая сомкнуть усталые раздраженные глаза: молодой ученик вновь посрамил себя разгромным поражением перед Сугавара-сэнсэем в битве с одним из последователей великого учителя го из правящего рода Фудзивара. Что уж говорить о сражении с самим мастером Саем — запредельной мечте юного Огаты — тот не удостоит столь ничтожного игрока даже взглядом, не то что позволит сыграть с собой.
Еще бегая босиком в отеческом саду близ Нары и часами наблюдая за серебристыми тенями карпов в прозрачном пруду, заросшем длинноствольным камышом, Сэйдзи мечтал о том, как будет учиться искусству го в Столице мира и спокойствия в большом императорском дворце Дайдайри — ведь именно там собирались величайшие мастера игры: император Итидзё сам интересовался тайнами искусства го, а за ним следовал в этом увлечении и весь двор Хэйан-кё. Сэйдзи с малого детства проявлял необычайную склонность к изящной игре, не участвуя в обычных детских забавах и игнорируя попытки отца приучить его к мечу. В пять он победил своего деда, учившегося таинствам го у китайского монаха из местного монастыря. В семь — соседа Танамото-сама, признанного мастера, игравшего с императорскими сэнсэями. В одиннадцать Сэйдзи выиграл несколько одновременных партий у всех желающих. Тогда-то отец и смирился с тем, что его младший сын никогда не возьмет в руки пару мечей тати и танто, а выберет уделом стратегическое искусство игры в камни. Огата подозревал, что отец удовольствовался лишь тем, что в год, когда Сэйдзи разменял свою пятнадцатую весну, его взял к себе учеником Сугавара-но Акитада, великий мастер игры и учитель самого Солнцерожденного, что означало приближенность ко двору и возможность выбиться в люди, несмотря на отказ от пути воина.
Сэйдзи же был просто и незамутненно счастлив в то время: он занимался усерднее любого другого ученика, от слишком частого использования ребрышки черных гоиси покрылись беловатым налетом, а крышечки чаш истерлись по краям. Его гобан сиял отполированной поверхностью, как жидкое золото солнца в жаркую летнюю пору, а колени утратили чувствительность от постоянного сидения. Каждую свободную от собственных занятий и повседневных дел минуту Огата наблюдал за играми учителя, запоминал партии господина Сугавара и мог потом повторить их с любого хода, в любом порядке, даже задом наперед. Он хранил огромный архив кифу всех виденных игр, будь то учебные сражения или битвы великих мастеров.
Страница 1 из 5
