Фандом: Hikaru no go. На гобане сияют девять звезд, во вселенной их миллиарды, в созвездии Лазурного Дракона около двухсот. А путеводная звезда — одна в жизни. Немного мистики и магии оммёдо, чуточку китайской астрономии, щепотка философии, страничка страсти… и любовь к го в центре всего.
Добавить в моё избранное
17 мин, 30 сек 18422
Каждую неделю он тщательно разбирал записанные на ходу партии, тратя огромное количество цветной туши, чтобы зарисовать их на купленной на последние деньги бумаге. Он мог видеть ошибки начинающих игроков и оплошности признанных мастеров, предсказывал мысленно более удачные ходы в любой виденной партии и подсознательно просчитывал варианты использования их для достижения победы.
И все это время он неудержимо и страстно мечтал только об одном — увидеть по ту сторону гобана сосредоточенное, одухотворенное, отмеченное печатью ками лицо Фудзивара-но Сая, величайшего игрока при дворе императора Итидзё и во всей Японии. И шел к этой мечте, не отступая и не сдаваясь. Так было до сегодняшнего дня.
А все оттого, что накануне вечером на традиционной уже встрече во дворце Дзёган — императрица любила го чуть ли не больше императора и еженедельно собирала у себя игроков — он в очередной раз уронил честь своего сэнсэя, позорно сдавшись в середине тюбана самовлюбленно ухмыляющемуся Кэно-куну. И — что еще хуже и позорнее — за этой игрой наблюдал мастер Сай, внимательно следя за тем, как его ученик разбивает всякую надежду Сэйдзи на глоток воздуха, уничтожает любую зарождающуюся жизнь черных и изящно обходит все ловушки, словно предвидит каждый ход соперника.
Огата в сотый раз проклял себя, больно ударив ребром ладони по перилам моста, вспоминая, как тряслись от волнения и страха его пальцы, отчего выскользнула и громко стукнулась о татами крышечка гокэ, как чуть заметно поморщилась императрица от неприятного треска, сколь обрадованно и тепло улыбнулся мастер Фудзивара, увидев победу своего ученика, и как презрительно скривил тонкие губы Сугавара-сэнсэй, отворачиваясь от склоненной головы своего.
И вот сейчас он стоял на узком мостике через Камогаву в тени усыпанных бело-розовыми цветами сакур и один за другим выбрасывал в ее молчаливые воды набор черных камней, тех, что подарил ему отец вместе с новым гобаном при переезде в Хэйан-кё. Камни исчезали в темной воде с тихим плеском, словно слезы, растворяющиеся в потоках дождя, омывающего непокрытую голову.
Огата не был слабым игроком и прекрасно знал это, он множество раз побеждал каждого из учеников своего сэнсэя, он обыграл почти всех учеников мастера Сая, однажды даже госпожу Мурасаки, лучшую мастерицу игры среди придворных дам. Но вчерашние слова учителя разрушили столь хрупкое знание, убивая уверенность в себе. «Было самонадеянностью считать, что из тебя может получиться мастер игры. Даже я не в силах превратить земляного червяка в дракона». Сэйдзи мучительно не хотел их помнить. Но слова горели пламенеющими кандзи под закрытыми веками и звенели ветром в ушах, больно царапали душу, затапливая ее ядом и разбивая хрупкую вазу его любви к го.
Выбросив очередной гоиси в реку, будто оторвав еще один кусочек души, он потянулся в скрытый рукавом карман, чтобы найти следующий камушек, но пальцы нащупали что-то более крупное. Табличка с именем, которую дал ему на прошлой неделе Ашивара — единственный, кого он, хоть и с натяжкой, мог назвать другом. Тот, помнится, взахлеб рассказывал о таинственной и прекрасной таю, сравнив ее красоту с красотой луны и, не заметив своей оплошности, самой императрицы. Огата повертел в руке гладкую овальную дощечку, чуть выпуклую с одной стороны, проследив большим пальцем выжженные на ней и обведенные черной тушью кандзи. «Ясэй», — прочитал он. Ночная звездочка.
Одиннадцатый квартал в третьем секторе шестой полосы в левом районе — Огата запомнил тогда адрес, хотя совершенно не собирался по нему приходить, просто память его обладала таким свойством: сохранять все подряд, даже лишь однажды увиденное или услышанное, словно записывая кистью на рисовой бумаге.
Квартал был известен своим особым населением — официально властями не признавалось, но все в столице, да и за ее пределами тоже, знали, что именно там находятся дома дзёро. «В квартале придется поплутать, потому что я не помню, как добраться до ее дома, скажу только, что ворота у него небесно-голубые, даже ночью они светились на фоне остальных». Если он потерял свою любовь к го, может, найти ее поможет та, для кого любовь — профессия? Криво усмехнувшись, Сэйдзи решительно сжал в руке гладкую деревяшку, круто развернулся и отправился искать небесно-голубые ворота.
Мысли не оставляли его склоненную под тяжестью позора голову, пока он шел по высеченному в памяти адресу — тот отпечатался в сознании столь же четко и неизгладимо, как и выжженные кандзи на дощечке. Густые тени постепенно отращивали длинные хвосты, превращаясь в хитроглазых кицунэ, на поворотах между кварталами загорались масляные фонари, и Хэйан-кё обретал уютную сумеречную мягкость, которую так любил Сэйдзи.
На очередном перекрестке он остановился и, запрокинув голову, уставился в черноту весенней ночи: королева Луна не спешила на небосвод, лишив воздыхателей своего бледного лика на все время новолуния, и лишь Сердце Сэйрю алело прямиком над столицей.
И все это время он неудержимо и страстно мечтал только об одном — увидеть по ту сторону гобана сосредоточенное, одухотворенное, отмеченное печатью ками лицо Фудзивара-но Сая, величайшего игрока при дворе императора Итидзё и во всей Японии. И шел к этой мечте, не отступая и не сдаваясь. Так было до сегодняшнего дня.
А все оттого, что накануне вечером на традиционной уже встрече во дворце Дзёган — императрица любила го чуть ли не больше императора и еженедельно собирала у себя игроков — он в очередной раз уронил честь своего сэнсэя, позорно сдавшись в середине тюбана самовлюбленно ухмыляющемуся Кэно-куну. И — что еще хуже и позорнее — за этой игрой наблюдал мастер Сай, внимательно следя за тем, как его ученик разбивает всякую надежду Сэйдзи на глоток воздуха, уничтожает любую зарождающуюся жизнь черных и изящно обходит все ловушки, словно предвидит каждый ход соперника.
Огата в сотый раз проклял себя, больно ударив ребром ладони по перилам моста, вспоминая, как тряслись от волнения и страха его пальцы, отчего выскользнула и громко стукнулась о татами крышечка гокэ, как чуть заметно поморщилась императрица от неприятного треска, сколь обрадованно и тепло улыбнулся мастер Фудзивара, увидев победу своего ученика, и как презрительно скривил тонкие губы Сугавара-сэнсэй, отворачиваясь от склоненной головы своего.
И вот сейчас он стоял на узком мостике через Камогаву в тени усыпанных бело-розовыми цветами сакур и один за другим выбрасывал в ее молчаливые воды набор черных камней, тех, что подарил ему отец вместе с новым гобаном при переезде в Хэйан-кё. Камни исчезали в темной воде с тихим плеском, словно слезы, растворяющиеся в потоках дождя, омывающего непокрытую голову.
Огата не был слабым игроком и прекрасно знал это, он множество раз побеждал каждого из учеников своего сэнсэя, он обыграл почти всех учеников мастера Сая, однажды даже госпожу Мурасаки, лучшую мастерицу игры среди придворных дам. Но вчерашние слова учителя разрушили столь хрупкое знание, убивая уверенность в себе. «Было самонадеянностью считать, что из тебя может получиться мастер игры. Даже я не в силах превратить земляного червяка в дракона». Сэйдзи мучительно не хотел их помнить. Но слова горели пламенеющими кандзи под закрытыми веками и звенели ветром в ушах, больно царапали душу, затапливая ее ядом и разбивая хрупкую вазу его любви к го.
Выбросив очередной гоиси в реку, будто оторвав еще один кусочек души, он потянулся в скрытый рукавом карман, чтобы найти следующий камушек, но пальцы нащупали что-то более крупное. Табличка с именем, которую дал ему на прошлой неделе Ашивара — единственный, кого он, хоть и с натяжкой, мог назвать другом. Тот, помнится, взахлеб рассказывал о таинственной и прекрасной таю, сравнив ее красоту с красотой луны и, не заметив своей оплошности, самой императрицы. Огата повертел в руке гладкую овальную дощечку, чуть выпуклую с одной стороны, проследив большим пальцем выжженные на ней и обведенные черной тушью кандзи. «Ясэй», — прочитал он. Ночная звездочка.
Одиннадцатый квартал в третьем секторе шестой полосы в левом районе — Огата запомнил тогда адрес, хотя совершенно не собирался по нему приходить, просто память его обладала таким свойством: сохранять все подряд, даже лишь однажды увиденное или услышанное, словно записывая кистью на рисовой бумаге.
Квартал был известен своим особым населением — официально властями не признавалось, но все в столице, да и за ее пределами тоже, знали, что именно там находятся дома дзёро. «В квартале придется поплутать, потому что я не помню, как добраться до ее дома, скажу только, что ворота у него небесно-голубые, даже ночью они светились на фоне остальных». Если он потерял свою любовь к го, может, найти ее поможет та, для кого любовь — профессия? Криво усмехнувшись, Сэйдзи решительно сжал в руке гладкую деревяшку, круто развернулся и отправился искать небесно-голубые ворота.
Мысли не оставляли его склоненную под тяжестью позора голову, пока он шел по высеченному в памяти адресу — тот отпечатался в сознании столь же четко и неизгладимо, как и выжженные кандзи на дощечке. Густые тени постепенно отращивали длинные хвосты, превращаясь в хитроглазых кицунэ, на поворотах между кварталами загорались масляные фонари, и Хэйан-кё обретал уютную сумеречную мягкость, которую так любил Сэйдзи.
На очередном перекрестке он остановился и, запрокинув голову, уставился в черноту весенней ночи: королева Луна не спешила на небосвод, лишив воздыхателей своего бледного лика на все время новолуния, и лишь Сердце Сэйрю алело прямиком над столицей.
Страница 2 из 5
