Фандом: Творчество Ф.М. Достоевского. Родикот Раскотиков задолжал старухе-колбаснице. Кто же он — котяра дрожащая или коготки имеет?
Добавить в моё избранное
4 мин, 30 сек 212
В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой котик выбежал из своего подвала, который снимал у толстой кошки С., и в нерешительности остановился. Он тревожно оглядывался кругом, и его хвостик нервно бился из стороны в сторону. Не то чтобы он был нервным и забитым котиком, совсем наоборот, но сейчас ему очень не хотелось встречи с кем-либо, а особенно с толстой кошкой С. Дело в том, что он был кругом должен, а за душой у него не было ни колбаски. Беден, как церковная мышь!
Чтобы избежать ненужных встреч, котик поджал ушки и молнией метнулся в самый угол двора, где у него была на примете незаметная дыра, которая вела в грязный тёмный переулок. О нет, он не боялся толстой кошки С., ему было всё равно, что та против него замышляет! Особенно теперь, когда он незаметно покинул свой подвал и прятался за горой мусора в переулке. Ведь туда кошка никогда не совалась!
Котик прекрасно осознавал, что долго так продолжаться не могло — однажды С. заявится прямиком к нему в подвал и попросит уплату за жильё и тех тощих мышек, которых она ловила ему на обед. Будто они вообще могли чего-то стоить!
Правда, при мысли о тощих мышках (да хоть бы и церковных) у котика пренеприятно заурчало в животике. От плохого и нечастого питания выглядел котик скверно — глаза блестели нездоровым блеском, носик был слишком сухим и горячим, шёрстка потеряла всю пушистость, а коготки на лапках пожелтели. Проще говоря, котик выглядел таким несчастным, ободранным, грязным и жутким, что даже иные уличные коты выглядели получше. Но ведь уличные коты прожили на улице целую вечность и могли сами о себе позаботиться — для них не составляло труда поймать мышку самостоятельно. До такой крайности котик ещё не дошёл, хотя был очень близок.
Он пробирался, крадучись, вдоль стен, вздрагивая и распушая свой облезлый хвостик от каждого шороха. Благо, идти ему было недалеко — ровно семьсот тридцать шагов. С замиранием сердца он подошёл к огромному богатому дому, заселённому очень важными и солидными котами и кошками. Котик недолюбливал их всех и, к его радости, в этот утренний час они все были заняты своими кошачьими делами — обтачивали коготки, вылизывали шёрстку, гоняли по своим крохотным квартиркам клубочки пыли и ни в чём себе не отказывали. Котик извивающимся ужом заполз в подъезд через чёрный ход и поднялся по узкой лестнице наверх — туда, где жила старуха-колбасница.
Котик нерешительно поскрёб дверь, и она тотчас отворилась. Старая кошка смотрела на него с явным недоверием.
— Родикот Раскотиков, студент кошачьего университета, — тихонько промяукал котик. — Был у вас неделю назад.
— Помню-помню, — недобро ухмыльнулась старуха и отворила дверь шире. — Забегайте.
Котик переступил с лапки на лапку и не шелохнулся. Ему отчего-то казалось, что перешагни он порог старухиной квартиры, как тьма разверзнется перед ним и никогда больше не отпустит его смелую, но очень бедную, а оттого немножко трусливую кошачью душонку.
Но в животике снова протяжно заурчало, и Родикот под суровым взглядом колбасницы забежал внутрь. Та хлопнула за его спиной дверью так сильно, что чуть не прищемила ему хвостик.
— Что угодно? — строго спросила старуха.
— Заклад принёс, — котик протянул ей шерстяной клубочек, добротный и даже не подточенный молью. — Раритет, достался мне от отца. Целёхонький…
— С пустяком пришли. Полторы колбаски дам, ни больше, ни меньше. Как раз срок выплаты за серебряное блюдце пришёл, зачту вам клубочек в счёт процентов, а остальные три колбаски принесёте в три дня сроку. А теперь брысь отсюда!
И не успел котик глазом моргнуть, как оказался за дверью — без клубочка, без колбасок и без надежды хоть на какой-то обед сегодня. Толстая кошка С. перестала носить ему тощих мышек ещё вчера, а теперь ещё и старуха ничего не отдала ему за такой хороший клубочек!
Родикот тихо, но очень грустно мяукнул. На душе его скребли мышки, а желудок ныл и желал скорейшего обеда.
Котик печально брёл по улице. Воздух был жарким, спёртым, от канав тянуло гнилью, и его начало подташнивать — то ли от голода, то ли от того бесконечного отвращения, которое он испытывал к старухе, обманувшей его. Как она могла? Как он позволил ей отобрать у него последнее и выставить ни с чем! В чём он был виноват перед толстой кошкой С., перед колбасницей, перед всем миром? В том, что он беден? Так бедность — не порок! Порок — это старуха, она — само воплощение кошачьего порока!
Чем больше котик об этом думал, тем больше он ненавидел старуху и тем сильнее чувствовал желание покончить с голодом раз и навсегда. Его усики гневно топорщились, а спинка выгибалась дугой. От избытка чувств котик нашипел в грязную мутную лужу в конце переулка и, немножко подумав, рассеянно полакал воды из неё же. Вода была кислой и неприятно пахла, но пить хотелось слишком сильно, чтобы искать лужу почище.
«Кто я такой?
Чтобы избежать ненужных встреч, котик поджал ушки и молнией метнулся в самый угол двора, где у него была на примете незаметная дыра, которая вела в грязный тёмный переулок. О нет, он не боялся толстой кошки С., ему было всё равно, что та против него замышляет! Особенно теперь, когда он незаметно покинул свой подвал и прятался за горой мусора в переулке. Ведь туда кошка никогда не совалась!
Котик прекрасно осознавал, что долго так продолжаться не могло — однажды С. заявится прямиком к нему в подвал и попросит уплату за жильё и тех тощих мышек, которых она ловила ему на обед. Будто они вообще могли чего-то стоить!
Правда, при мысли о тощих мышках (да хоть бы и церковных) у котика пренеприятно заурчало в животике. От плохого и нечастого питания выглядел котик скверно — глаза блестели нездоровым блеском, носик был слишком сухим и горячим, шёрстка потеряла всю пушистость, а коготки на лапках пожелтели. Проще говоря, котик выглядел таким несчастным, ободранным, грязным и жутким, что даже иные уличные коты выглядели получше. Но ведь уличные коты прожили на улице целую вечность и могли сами о себе позаботиться — для них не составляло труда поймать мышку самостоятельно. До такой крайности котик ещё не дошёл, хотя был очень близок.
Он пробирался, крадучись, вдоль стен, вздрагивая и распушая свой облезлый хвостик от каждого шороха. Благо, идти ему было недалеко — ровно семьсот тридцать шагов. С замиранием сердца он подошёл к огромному богатому дому, заселённому очень важными и солидными котами и кошками. Котик недолюбливал их всех и, к его радости, в этот утренний час они все были заняты своими кошачьими делами — обтачивали коготки, вылизывали шёрстку, гоняли по своим крохотным квартиркам клубочки пыли и ни в чём себе не отказывали. Котик извивающимся ужом заполз в подъезд через чёрный ход и поднялся по узкой лестнице наверх — туда, где жила старуха-колбасница.
Котик нерешительно поскрёб дверь, и она тотчас отворилась. Старая кошка смотрела на него с явным недоверием.
— Родикот Раскотиков, студент кошачьего университета, — тихонько промяукал котик. — Был у вас неделю назад.
— Помню-помню, — недобро ухмыльнулась старуха и отворила дверь шире. — Забегайте.
Котик переступил с лапки на лапку и не шелохнулся. Ему отчего-то казалось, что перешагни он порог старухиной квартиры, как тьма разверзнется перед ним и никогда больше не отпустит его смелую, но очень бедную, а оттого немножко трусливую кошачью душонку.
Но в животике снова протяжно заурчало, и Родикот под суровым взглядом колбасницы забежал внутрь. Та хлопнула за его спиной дверью так сильно, что чуть не прищемила ему хвостик.
— Что угодно? — строго спросила старуха.
— Заклад принёс, — котик протянул ей шерстяной клубочек, добротный и даже не подточенный молью. — Раритет, достался мне от отца. Целёхонький…
— С пустяком пришли. Полторы колбаски дам, ни больше, ни меньше. Как раз срок выплаты за серебряное блюдце пришёл, зачту вам клубочек в счёт процентов, а остальные три колбаски принесёте в три дня сроку. А теперь брысь отсюда!
И не успел котик глазом моргнуть, как оказался за дверью — без клубочка, без колбасок и без надежды хоть на какой-то обед сегодня. Толстая кошка С. перестала носить ему тощих мышек ещё вчера, а теперь ещё и старуха ничего не отдала ему за такой хороший клубочек!
Родикот тихо, но очень грустно мяукнул. На душе его скребли мышки, а желудок ныл и желал скорейшего обеда.
Котик печально брёл по улице. Воздух был жарким, спёртым, от канав тянуло гнилью, и его начало подташнивать — то ли от голода, то ли от того бесконечного отвращения, которое он испытывал к старухе, обманувшей его. Как она могла? Как он позволил ей отобрать у него последнее и выставить ни с чем! В чём он был виноват перед толстой кошкой С., перед колбасницей, перед всем миром? В том, что он беден? Так бедность — не порок! Порок — это старуха, она — само воплощение кошачьего порока!
Чем больше котик об этом думал, тем больше он ненавидел старуху и тем сильнее чувствовал желание покончить с голодом раз и навсегда. Его усики гневно топорщились, а спинка выгибалась дугой. От избытка чувств котик нашипел в грязную мутную лужу в конце переулка и, немножко подумав, рассеянно полакал воды из неё же. Вода была кислой и неприятно пахла, но пить хотелось слишком сильно, чтобы искать лужу почище.
«Кто я такой?
Страница 1 из 2
