8 Марта

Параграф 1. Седьмое марта

Все утро Герминэ простояла перед зеркалом, пытаясь замаскировать прыщ. Прыщ этот был, вероятно, самым подлым из всего прыщавого племени: появившееся вчера незаметное розовое пятнышко за ночь налилось, окрепло и набухло, да еще не где-нибудь на лбу, где его можно легко спрятать под челкой, а прямо на носу! И это в такой день! Герминэ и так, и этак вертела головой перед зеркалом, критически рассматривая свой нос, но прыщ, замазанный тональным кремом «Балет» натурального цвета, совсем ненатурально выделялся на коже. И пусть мама уверяла Герминэ, что прыщ совсем незаметен, и даже вспомнила примету — если прыщ вскочил на носу, значит, кто-то в тебя влюбился, — Герминэ это нисколько не утешило. Ей пришло в голову намазать«Балетом» все лицо, чтобы замазанный тональным кремом прыщ не выделялся предательским пятном; действительно, стало намного лучше, но теперь другим цветом выделялась шея. Тогда Герминэ додавила тюбик и намазала еще и шею, рискуя испачкать белый подворотничок формы.

Удовлетворенная своей работой, Герминэ взглянула на будильник, и — о ужас! До начала занятий осталось всего десять минут, а ведь первым уроком сегодня — НВП, и опаздывать никак нельзя! Теперь Герминэ придется бежать через скверик, чтобы сократить путь.

Через этот сквер девочки обычно не ходили: там обретался местный эксгибиционист с ласковым прозвищем Долбик (производное от неблагозвучного «долбо… б»), который возникал будто бы из ниоткуда в своем светлом плаще неопределенного цвета, похожем на старую наволочку, и неожиданно распахивал его перед зазевавшимися прохожими. Мальчишки, не знавшие такого умного слова, как эксгибиционист, называли его попросту «онанистом» и даже могли кинуть в него камнем, выгоняя из сквера; тогда неуравновешенный Долбик принимался рыдать, причитать и биться головой обо что придется. Зрелище было не из приятных, отчего и мальчишки чаще всего обходили сквер стороной.

Однако сейчас Герминэ решила, что опоздать к Северу Анатольевичу куда страшнее, чем увидеть несчастные причиндалы Долбика, поэтому повернула к скверу. Конечно, Герминэ все же надеялась, что в такое раннее время Долбик еще не появится, но, добежав, поняла, что ее надежды были напрасными: на главной аллее маячила фигура в светлом долгополом плаще. Герминэ притормозила и присела за кустами, соображая, как бы ей обойти проклятого «онаниста». Тот же, прохаживаясь по аллее, тем временем неумолимо приближался к Герминэ, придерживая что-то под плащом и время от времени заглядывая туда. Но это еще не самое страшное — приглядевшись, Герминэ обнаружила, что фигура в плаще — вовсе не безобидный Долбик: Долбик был исстарившийся, низенький и плешивый, а этот — молодой, высокий, с длинными черными волосами… Герминэ закрыла рот обеими руками, чтобы не вскрикнуть. Нет, не может быть! — по аллее в эксгибиционистском долгополом плаще прохаживался… Снейпиков!

Сообразительная Герминэ подождала, пока «извращенец» военрук, повернувшись на каблуках, направится в противоположный от ее куста конец аллеи, кинулась в сторону и по боковой тропинке, то и дело проваливаясь в грязь, не оглядываясь рванула вон из сквера к видневшейся впереди спасительной школе.

Добежав до школы, Герминэ обнаружила, что к каждому ее сапогу прилипло как минимум полкило грязи, а умывальник работал только в туалете на четвертом этаже, где окопалась школьная «плохишка» Ирка-Такса. Это прозвище Ирка получила не из-за своей длинной нескладной фигуры и длинного же унылого носа, как можно было подумать; все в школе знали, что«у Ирки такса — три рубля», и за эти деньги «она любому даст». Неизвестно, что послужило причиной такой плохой репутации — мало того, что три рубля для мальчишек были баснословными деньгами (тогда как стакан вкуснейшей газировки с сиропом через дорогу от школы стоил всего три копейки!), так бешеная Ирка-Такса еще и лупила всех пацанов без разбора. Ясное дело, даже самые бойкие мальчишки не торопились брать то, что она «давала», а простачки вроде Ромки и вовсе не догадывались, о чем идет речь. Большую часть своего времени Ирка-Такса проводила в туалете на четвертом этаже, прокурив его насквозь «Примой», а если в Иркин туалет по неосторожности забредали какие-нибудь девчонки, то могла и деньги отобрать. Однако к чести Ирки нужно заметить, что Герминэ она «уважала» и позволяла пользоваться своим туалетом; правда, Герминэ все равно старалась туда не заходить, потому что после Иркиного туалета волосы и форма целый день будут вонять«Примой». Но сейчас выбирать не приходилось, и Герминэ, стоя на одной ноге, мыла сапог в умывальнике, а Ирка-Такса, не выпуская сигарету из зубов, нудно жаловалась Герминэ на «папашу»:

— Совсем ох… ел, старый долбо… б — в такой дубак в сквере своими причиндалами тряс! Ладно бы еще — когда тепло… Уже лупила его — ни х… я не помогает. Теперь простудился, три дня с температурой лежит, дома и так жрать нечего, а еще лекарства ему покупай — жалко, папаша все-таки.