Фандом: Гарри Поттер. Азкабан и дементоры остаются с человеком и после того, как он оказывается на свободе, и избавиться от них бывает очень непросто. Универсального способа нет — у каждого свой. Ойгену Мальсиберу помог этот.
Добавить в моё избранное
37 мин, 12 сек 20253
— Я не хочу забывать тебя-я, — ревёт она уже в голос. — Ну пожалуйста-а! — она обхватывает его за шею руками и лихорадочно целует лицо. Он не сопротивляется, но и не отвечает, только глядит очень грустно.
— Извини, — говорит он, наконец. — Это невозможно.
— Пожалуйста-а, — умоляет она. — Ну пожалуйста-а-а…
— Нет, — он очень крепко обнимает её и прижимает к себе.
— У меня же больше никогда… никого не будет… такого… ты понима-аешь?
— Я понимаю, — кивает он, целуя её заплаканные глаза.
— Я не скажу никому! Никогда-никогда! Ни слова не расскажу! — говорит она торопливо, почти лихорадочно. — И я могу вообще тут с тобою остаться, насовсем… я даже из комнаты никогда не выйду, я обещаю! И дверь буду закрывать, правда!
Он молча вздыхает и целует её в губы, очень нежно и долго, нащупывая при этом рядом с подушкой свою волшебную палочку. Потом наводит её на Рину — и та обмякает и смотрит на него в темноте бессмысленно и безмятежно.
— Обливиэйт, — шепчет он, тщательно сосредотачиваясь и начиная долгую и чрезвычайно кропотливую работу по отбору ненужных воспоминаний. Он всегда очень хорошо умел работать с сознанием, но сейчас особо внимателен: он не хочет оставлять даже малейшей зацепки тому, кто, возможно, когда-нибудь попытается восстановить её память. Однако, уничтожив воспоминания, он не властен над чувствами — её ненужная любовь вызывает у него досаду и причиняет никак не ожидаемую им боль, которая, безусловно, пройдёт уже через несколько дней, но осадок ненужный в душе оставит. А вот ощущения он ликвидировать может — что и делает, ибо это одна из самых опасных ошибок при осуществлении этого заклинания: стереть образы, позабыв об их чувственном отражении.
С любовью же справится отворотное зелье — тем более что любить ей теперь, в общем-то, некого, ни её тело, ни мозг Ойгена больше не помнят. А вот чувство всё равно есть — и это так странно и неестественно, что почти что пугает. Закончив, он какое-то время ещё сидит, о чём-то раздумывая, а потом, явно на что-то решившись, вновь говорит:
— Обливиэйт, — стирая на сей раз совсем другие — не воспоминания, нет. Ощущения. Отныне она по-прежнему станет помнить о том, что случилось, когда ей было четырнадцать, но больно и стыдно ей больше не будет.
Завершив, он накладывает на неё стазис, но оставаться с ней в одной комнате ему неприятно — он одевается и уходит, на сей раз тщательно заперев дверь.
Тем более что ему всё равно нужно утром заглянуть Гринготс.
… — Напои её отворотным и доставь, куда попросит, — просит он Снейпа, уже держащего в руке стакан с оборотным зельем: никто не должен видеть его в собственном виде даже в борделе в связи с этой девушкой. Потом добавляет: — Можешь сделать ещё кое-что для меня?
— Сделаю, — помолчав, говорит Снейп.
— Выкупи её у борделя. Я дам денег.
Тот молча кивает.
— Я не хотел, чтобы она влюблялась, — очень нерадостно говорит Ойген. — Надеюсь, зелье поможет. Она же не помнит меня.
— Я постараюсь, — снова кивает Снейп. Пьёт зелье, берёт за руку спящую девушку — и аппарирует.
… Рина, изумлённая и растерянная полученной сумой — Снейп вручит ей шкатулку с пятью с лишним тысячами галеонов, которую придётся уменьшать для того, чтобы хотя бы поднять — и ошеломлённая выкупленным у борделя контрактом, который её спутник вручит ей поутру робко попросит его доставить её в Глазго. Она действительно купит там маленькую кондитерскую, и хотя сперва будет трудно, со временем дело пойдёт, и Рина почти позабудет Лютный, бордель и всю свою прежнюю жизнь. Она даже выйдет замуж, но, хотя супруг — худой бледный брюнет — будет добр к ней, Рина так никогда и не сможет его полюбить и, измучившись совершенно сама и измучив его, уйдёт от него через несколько лет, забрав с собой сына, которого назовёт Оуэном, и который до конца её дней так и останется её единственной семьёй и любовью.
А Ойген Мальсибер очень скоро забудет сначала её лицо, потом тело, а после и вовсе всю эту историю — потому что Рина навсегда будет для него связана с памятью об Азкабане, а Азкабан будет последним, что ему захочется вспоминать.
— Извини, — говорит он, наконец. — Это невозможно.
— Пожалуйста-а, — умоляет она. — Ну пожалуйста-а-а…
— Нет, — он очень крепко обнимает её и прижимает к себе.
— У меня же больше никогда… никого не будет… такого… ты понима-аешь?
— Я понимаю, — кивает он, целуя её заплаканные глаза.
— Я не скажу никому! Никогда-никогда! Ни слова не расскажу! — говорит она торопливо, почти лихорадочно. — И я могу вообще тут с тобою остаться, насовсем… я даже из комнаты никогда не выйду, я обещаю! И дверь буду закрывать, правда!
Он молча вздыхает и целует её в губы, очень нежно и долго, нащупывая при этом рядом с подушкой свою волшебную палочку. Потом наводит её на Рину — и та обмякает и смотрит на него в темноте бессмысленно и безмятежно.
— Обливиэйт, — шепчет он, тщательно сосредотачиваясь и начиная долгую и чрезвычайно кропотливую работу по отбору ненужных воспоминаний. Он всегда очень хорошо умел работать с сознанием, но сейчас особо внимателен: он не хочет оставлять даже малейшей зацепки тому, кто, возможно, когда-нибудь попытается восстановить её память. Однако, уничтожив воспоминания, он не властен над чувствами — её ненужная любовь вызывает у него досаду и причиняет никак не ожидаемую им боль, которая, безусловно, пройдёт уже через несколько дней, но осадок ненужный в душе оставит. А вот ощущения он ликвидировать может — что и делает, ибо это одна из самых опасных ошибок при осуществлении этого заклинания: стереть образы, позабыв об их чувственном отражении.
С любовью же справится отворотное зелье — тем более что любить ей теперь, в общем-то, некого, ни её тело, ни мозг Ойгена больше не помнят. А вот чувство всё равно есть — и это так странно и неестественно, что почти что пугает. Закончив, он какое-то время ещё сидит, о чём-то раздумывая, а потом, явно на что-то решившись, вновь говорит:
— Обливиэйт, — стирая на сей раз совсем другие — не воспоминания, нет. Ощущения. Отныне она по-прежнему станет помнить о том, что случилось, когда ей было четырнадцать, но больно и стыдно ей больше не будет.
Завершив, он накладывает на неё стазис, но оставаться с ней в одной комнате ему неприятно — он одевается и уходит, на сей раз тщательно заперев дверь.
Тем более что ему всё равно нужно утром заглянуть Гринготс.
… — Напои её отворотным и доставь, куда попросит, — просит он Снейпа, уже держащего в руке стакан с оборотным зельем: никто не должен видеть его в собственном виде даже в борделе в связи с этой девушкой. Потом добавляет: — Можешь сделать ещё кое-что для меня?
— Сделаю, — помолчав, говорит Снейп.
— Выкупи её у борделя. Я дам денег.
Тот молча кивает.
— Я не хотел, чтобы она влюблялась, — очень нерадостно говорит Ойген. — Надеюсь, зелье поможет. Она же не помнит меня.
— Я постараюсь, — снова кивает Снейп. Пьёт зелье, берёт за руку спящую девушку — и аппарирует.
… Рина, изумлённая и растерянная полученной сумой — Снейп вручит ей шкатулку с пятью с лишним тысячами галеонов, которую придётся уменьшать для того, чтобы хотя бы поднять — и ошеломлённая выкупленным у борделя контрактом, который её спутник вручит ей поутру робко попросит его доставить её в Глазго. Она действительно купит там маленькую кондитерскую, и хотя сперва будет трудно, со временем дело пойдёт, и Рина почти позабудет Лютный, бордель и всю свою прежнюю жизнь. Она даже выйдет замуж, но, хотя супруг — худой бледный брюнет — будет добр к ней, Рина так никогда и не сможет его полюбить и, измучившись совершенно сама и измучив его, уйдёт от него через несколько лет, забрав с собой сына, которого назовёт Оуэном, и который до конца её дней так и останется её единственной семьёй и любовью.
А Ойген Мальсибер очень скоро забудет сначала её лицо, потом тело, а после и вовсе всю эту историю — потому что Рина навсегда будет для него связана с памятью об Азкабане, а Азкабан будет последним, что ему захочется вспоминать.
Страница 10 из 10
