Фандом: Гарри Поттер. Азкабан и дементоры остаются с человеком и после того, как он оказывается на свободе, и избавиться от них бывает очень непросто. Универсального способа нет — у каждого свой. Ойгену Мальсиберу помог этот.
Добавить в моё избранное
37 мин, 12 сек 20252
Скабиор, — он слегка кривит губы на этом имени. — Я тебя накажу, разумеется. Но не убью — потому что хочу, чтобы ты пошёл и всем рассказал, что и почему с тобою случилось. И что если ещё кто-то из вас посмеет хотя бы переступить порог моей комнаты, его голова украсит малфоевские ворота. И, полагаю, Лорду это только понравится. Есть вопросы?
— Н-нет…
— Сэр. Нет, сэр.
— Нет, сэр.
Мальсибер вдруг усмехается — почти весело.
— Что мне сделать с тобой? — спрашивает он… с любопытством.
— Я… я не знаю… сэр.
— Ну, не говори потом, что я не давал тебе шанса, — говорит он, наводит на него палочку и произносит: — Легилименс!
На самом деле, то, что он делает — не совсем легилименция: он не считывает образы, а передаёт их.
Дементоров.
Создавая у того полнейшее ощущение их присутствия, их касаний, их мёртвого запаха и их шёпота, который звучит в ушах ещё очень долго после того, как сами дементоры исчезают. Скабиор кричит — с таким ужасом, что Рина в ванной заворачивается в полотенце и забивается в угол, зажимая уши со всей силой, на какую способна — потом падает на пол и пытается, связанный, отползти, напоминая огромную нелепую гусеницу. Наконец, Ойген отводит глаза, разрывая их связь, а потом и снимает с того верёвки.
— Выметайся, — говорит он холодно. — Я надеюсь на твоё красноречие.
Тот, задыхаясь и всхлипывая, встаёт и, почему-то спотыкаясь, почти что бежит к двери, захлопывая её за собой с такой силой, что в окне вздрагивают стёкла. Ойген же устало закрывает лицо руками, потом стаскивает с себя мантию, раздевается, бросая вещи тут же, у кресла, и зовёт:
— Рина!
Но та, поскольку так и сидит в углу, зажимая уши, конечно, не слышит — и не приходит. Он зовёт снова, потом морщится, поднимается и идёт в ванную сам.
— Испугалась? — говорит он, садясь рядом с ней и отнимая от головы её руки.
— Д-да, — у неё стучат зубы. Он вздыхает и притягивает её к себе, обнимая — она начинает плакать, но к нему идёт, приникает, дрожа и от пережитого, и его очень холодного сейчас тела.
— Пойдём греться, — говорит он, поднимаясь с ней вместе и привычно наполняя ванну горячей водой с помощью того же неизвестного ей заклинания. — Идём, — он ложится в воду и тянет Рину к себе — вода горячая, но сейчас это девушке нравится. — Он тебя напугал? — спрашивает Мальсибер, гладя Рину по голове и плечам.
— Д-да… я д-думала, я ум-мру от-т ужас-са…
— Я кретин, — с досадой говорит он. — Я не запер дверь. Но у меня и в мыслях не было, что эта шваль решится войти сюда! Они совсем обнаглели — шататься по комнатам, — зло говорит он.
— Ч-что… ч-что т-ты с н-ним с-сд-делал?
— Да ничего… напугал просто, — пожимает плечами Ойген. — Сильно.
— Н-нап-пугал?
— Напугал. Пожиратель я или нет? — улыбается он.
— Я д-думала, т-ты уб-бил его…
— Что ты, — он удивляется. — Во всём должна быть гармония: он тебя напугал, я — его… зачем же убивать сразу?
— Он т-так к-крич-чал…
— Так, — он разворачивает её к себе и смотрит в глаза — пристально. — Успокойся. Довольно. — Она глубоко вздыхает — и затихает, а потом расслабляется. — Ну, вот так, — он снова обнимает её. — Всё хорошо.
— Ты меня защитил, — говорит она и садится на его ноги верхом — вода теперь достаёт ей лишь до грудей, и её кромка щекочет соски.
— Ты же принадлежишь мне сейчас, — мягко говорит он. — Разумеется, я тебя защищаю. Ты согрелась?
— Да, — говорит она. Это правда: теперь ей даже жарко, а случившееся, так её напугавшее, начинает её возбуждать — прежде никто никогда так за неё не вступался.
— Хорошо, — он подставляет ладони под её груди и слегка их приподнимает, ощущая в ладонях приятную тяжесть.
— Они тебе нравятся? — спрашивает она с удовольствием. Он кивает и легонько сжимает их:
— Ты очень хороша, Рина. А они — так просто прекрасны… и всегда тебя выдают, — он смеётся.
А потом они заливают водой весь пол — так что та растекается по всей ванной, едва не перетекая через порог.
… Она остаётся ещё почти на две недели — он так и не отпускает её от себя даже во сне, и она иногда лежит, бодрствуя по пол ночи, уложив его голову у себя на груди или на животе, а иногда и просто на плече. Ему нравится, и он с удовольствием засыпает так, тем более что спать в своей излюбленной позе — ничком — он из-за кашля пока что не может, а так он оказывается на боку и дышать ему легче. И каждую ночь Рина безуспешно пытается придумать что-нибудь, чтобы его не забыть — но сама понимает, что у неё ничего не получится, и она в конце концов всегда засыпает, тихо и грустно плача. В одну из таких ночей он вдруг просыпается и видит эти её слёзы — обнимает, целует её мокрое личико, спрашивает с неожиданно заботой и лаской:
— Тебе что-то приснилось?
— Н-нет…
— Сэр. Нет, сэр.
— Нет, сэр.
Мальсибер вдруг усмехается — почти весело.
— Что мне сделать с тобой? — спрашивает он… с любопытством.
— Я… я не знаю… сэр.
— Ну, не говори потом, что я не давал тебе шанса, — говорит он, наводит на него палочку и произносит: — Легилименс!
На самом деле, то, что он делает — не совсем легилименция: он не считывает образы, а передаёт их.
Дементоров.
Создавая у того полнейшее ощущение их присутствия, их касаний, их мёртвого запаха и их шёпота, который звучит в ушах ещё очень долго после того, как сами дементоры исчезают. Скабиор кричит — с таким ужасом, что Рина в ванной заворачивается в полотенце и забивается в угол, зажимая уши со всей силой, на какую способна — потом падает на пол и пытается, связанный, отползти, напоминая огромную нелепую гусеницу. Наконец, Ойген отводит глаза, разрывая их связь, а потом и снимает с того верёвки.
— Выметайся, — говорит он холодно. — Я надеюсь на твоё красноречие.
Тот, задыхаясь и всхлипывая, встаёт и, почему-то спотыкаясь, почти что бежит к двери, захлопывая её за собой с такой силой, что в окне вздрагивают стёкла. Ойген же устало закрывает лицо руками, потом стаскивает с себя мантию, раздевается, бросая вещи тут же, у кресла, и зовёт:
— Рина!
Но та, поскольку так и сидит в углу, зажимая уши, конечно, не слышит — и не приходит. Он зовёт снова, потом морщится, поднимается и идёт в ванную сам.
— Испугалась? — говорит он, садясь рядом с ней и отнимая от головы её руки.
— Д-да, — у неё стучат зубы. Он вздыхает и притягивает её к себе, обнимая — она начинает плакать, но к нему идёт, приникает, дрожа и от пережитого, и его очень холодного сейчас тела.
— Пойдём греться, — говорит он, поднимаясь с ней вместе и привычно наполняя ванну горячей водой с помощью того же неизвестного ей заклинания. — Идём, — он ложится в воду и тянет Рину к себе — вода горячая, но сейчас это девушке нравится. — Он тебя напугал? — спрашивает Мальсибер, гладя Рину по голове и плечам.
— Д-да… я д-думала, я ум-мру от-т ужас-са…
— Я кретин, — с досадой говорит он. — Я не запер дверь. Но у меня и в мыслях не было, что эта шваль решится войти сюда! Они совсем обнаглели — шататься по комнатам, — зло говорит он.
— Ч-что… ч-что т-ты с н-ним с-сд-делал?
— Да ничего… напугал просто, — пожимает плечами Ойген. — Сильно.
— Н-нап-пугал?
— Напугал. Пожиратель я или нет? — улыбается он.
— Я д-думала, т-ты уб-бил его…
— Что ты, — он удивляется. — Во всём должна быть гармония: он тебя напугал, я — его… зачем же убивать сразу?
— Он т-так к-крич-чал…
— Так, — он разворачивает её к себе и смотрит в глаза — пристально. — Успокойся. Довольно. — Она глубоко вздыхает — и затихает, а потом расслабляется. — Ну, вот так, — он снова обнимает её. — Всё хорошо.
— Ты меня защитил, — говорит она и садится на его ноги верхом — вода теперь достаёт ей лишь до грудей, и её кромка щекочет соски.
— Ты же принадлежишь мне сейчас, — мягко говорит он. — Разумеется, я тебя защищаю. Ты согрелась?
— Да, — говорит она. Это правда: теперь ей даже жарко, а случившееся, так её напугавшее, начинает её возбуждать — прежде никто никогда так за неё не вступался.
— Хорошо, — он подставляет ладони под её груди и слегка их приподнимает, ощущая в ладонях приятную тяжесть.
— Они тебе нравятся? — спрашивает она с удовольствием. Он кивает и легонько сжимает их:
— Ты очень хороша, Рина. А они — так просто прекрасны… и всегда тебя выдают, — он смеётся.
А потом они заливают водой весь пол — так что та растекается по всей ванной, едва не перетекая через порог.
… Она остаётся ещё почти на две недели — он так и не отпускает её от себя даже во сне, и она иногда лежит, бодрствуя по пол ночи, уложив его голову у себя на груди или на животе, а иногда и просто на плече. Ему нравится, и он с удовольствием засыпает так, тем более что спать в своей излюбленной позе — ничком — он из-за кашля пока что не может, а так он оказывается на боку и дышать ему легче. И каждую ночь Рина безуспешно пытается придумать что-нибудь, чтобы его не забыть — но сама понимает, что у неё ничего не получится, и она в конце концов всегда засыпает, тихо и грустно плача. В одну из таких ночей он вдруг просыпается и видит эти её слёзы — обнимает, целует её мокрое личико, спрашивает с неожиданно заботой и лаской:
— Тебе что-то приснилось?
Страница 9 из 10
