Надежда

Потому что обожал драться.

— Ага. Ты уже тогда мутила воду с несколькими местными солдатами, а сейчас наливаешь в стаканы алкоголь канцеляритским тараканам. И тебе всё равно, кто с тобой идёт по улице.

— Обижаешь, братишка, — хрипловато и сердито отрезала Цейтл. — Я свободная женщина, разборчивая. Если не понравится — ни за что.

Кимбли недобро сощурил и без того узкие южные глаза. Странные глаза у него, всегда думала Цейтл — раскосые, да вот ярко-васильковые, как промелькнувшие тенью утренние огни в выгоревшем истоптанном поле. Словно сгорел уже, да вновь углём в чьих-то руках тлеет…

— А Гокинс из следственного комитета? Тогда, ещё в седьмом году?

— То другое. — Цейтл внутренне сжалась и закусила губы: чёрт, не надо. Не надо этого показывать старому другу — разве она, женщина, пережившая гражданскую войну, не сломавшаяся, не сильна? — Я тогда с контрабандой связалась. Они оружие из Крэты поставляли, меня и посадить могли.

— Но ведь их всех всё равно поставили к стене, а тебя не тронули? Всё подполковник барон Хэйг Гокинс, ага? — тихо заметил алхимик. — Ты не разборчивая, ты просто слишком практичная.

— В этом мы похожи. Вот только ты мозгами берёшь, а я… — Цейтл с тоской отмахнулась. — Чем есть… Мозгами обделила природа, пришлось телом делиться… с природой этой самой. Старая дура.

— Нет, ты не дура, — уверенно обнадёжил Кимбли. — Ты начинала с разноски кружек, теперь у тебя свой ресторан. Дура бы при режиме Брэдли такую карьеру не построила.

— Вся армия прогнила насквозь, ты с самого начала знал об этом получше меня. Или ты настолько зарылся в свои исследования, что отмахнулся от всей этой грязи? Алхимия — алхимику по делам его?

— Я ещё в двадцатник с гаком заметил… Поздно было. Ну, значит, мне в этой яме самое место. Надо любить своё дело, не так ли? — кисло, не без горького сарказма заметил Кимбли.

Недотёпа Фарич, хохоча и оживлённо размахивая зажатой в длинных пальцах соломинкой, вынутой из щербоватых зубов, рассказывал что-то заинтересовавшимся его развязной манерой слушателям, совершенно не обращая внимания на то, как звонко капает на пол пролившееся, золотистое в освещении вино.

Какое-то время разговор оборванно висел над паром выпитого алкоголя. Впрочем, задумчивые, чуть подёрнутые поволокой воспоминаний глаза у майора уже были трезвые и чистые.

— Ну что, Цейтл, проводим осень? — помолчав, предложил он. — Встретим год?

— Бога ради. Сколько тебе уже лет?

— Сорок один исполнился в октябре.

— Многовато. Быстро как-то время прошло…

— Быстро. Снова я в путь отправляюсь. Как домой вернулся. — Кимбли еле заметно скривил тонкие губы и без особенной горечи вздохнул. — И пропуск в Сину в пиджаке, и бумага для записей в чемодане. И триста сорок седьмой поезд через два часа. Чёрт, а я ведь только сейчас думаю, что мне здесь, в общем-то, хорошо жилось эти полгода. В моей старой комнате, может, слишком много бумажного барахла, но зато солнце в пять часов как раз в окно светит. Только-только эта ворчунья фрау Гарвей стала стучать в ставню и просить, чтобы я передал ей початую пачку свежего маргарина. А на том ряду на площади, где в последние годы прошлого столетия торговала хризантемами моя мама, скоро будут разливать по стаканам горячий пунш. Двадцать пять лет прошло с тех пор… Так хочу его снова попробовать! Мы тайком от родителей собирали карманные деньги и пили один стакан на двоих с Хамельном Гантсом, нашим старостой. Я кашлял от горечи и улыбался. И красивые девушки на улицах, и однорукий отставной сержант, который забирает детей из школы и кормит крошками голубей, и школьники… Им уже не надо носить эти фуражки с гербом, какие мы носили. Всё меняется. Наверное, это и к лучшему, Цейтл?

— Всё к лучшему.

Кимбли отмахнулся.

— Э, забудь, что я тут наговорил. Разоткровенничался под твой алкоголь, чёртов алхимишка. Мне уже пора идти.

— А как же вино? Осень проводить? — Цейтл укоризненно покачала в руке почти допитую, винно-алую дутым стеклом бутылку.

— Если пить свою жизнь одним глотком, то и сгореть можно. Налей лучше вон тому пацану, — кивнул Кимбли в сторону робко мнущегося у входа, явно смущённого галдежом и добродушной полупьяной суматохой молоденького солдата — форма на нём была новая, совсем не выгоревшая, а под носом не усы, а пух. — Он ещё ничего не понимает. Пусть гуляет за мою долю, пока малец.

Подтянул расползшийся галстук под шарфом, придирчиво запахнул тёплое пальто, задорно подмигнул из-под надвинутой на брови шляпы.

— Будь здорова, Цейтл. Не робей, гляди весело.

Женщина задумчиво смотрела в тёмное стекло, не слыша весёлого праздничного галдежа, и, словно глядя сквозь далёкое дыхание декабря, видела в отражении не первый, подталый мякотью снег, а яркие платья горожанок и предзимние огни бумажных ламп, разбрызгавшие свой цвет по рынку вперемежку с тугим наливом ноябрьских овощей и фруктов, недавно завезённых с зелёных распаханных окраин.