Надежда

— Цейтл, более чем прекрасно наслышанная о крутом нраве генерал-майора Армстронг, почему-то сразу ярко представила, как Кимбли, запершись в углу телефонной будки, то покорно выслушивает что-то громкое и неподдельно яростное в здоровое ухо, то еле сдерживается, чтобы самым неподобающим чести мундира и погонов образом не заорать самому. — Она не меняется. Пообещала догнать меня пешком и лично зарезать, если я простужусь в поездке. «Только попробуй у меня не надень шапку»… — беззлобно передразнил он строгий грудной тон и беспечно хихикнул. Впрочем, зябко сведённые плечи у него как-то подозрительно вздрогнули, и этого не скрыл даже накинутый поверх свитера широкий вязаный шарф.

— Тебе никогда не казалось, что нехорошо так говорить о людях? — Цейтл начала пробирать злая дрожь.

— Она сильная и оскорбилась бы, если б я сказал иначе.

— Тяжело же приходится твоей женщине.

Кимбли недолгое время молчал, бездумно перекатывая в обветренных, до корки ногтей изъеденных не отмывающимися синими чернилами пальцах ополовиненный стакан и равнодушно слушая вполуха, как тот царапает донышком крашеное дерево.

— У нас сложная история. Понимаешь, не собираюсь я оседать… лет пять ещё. Да и она занята, ей я сейчас ни к чему. Достаточно примелькался ей во время драгмийско-аместрийского конфликта. Мы и так всегда будем вместе.

— И ради чего ты перед командировкой притащился к бывшей девке Талли с Чёрного калашного ряда?

— Ты единственная осталась в Центре из тех, кто меня терпит дольше десяти минут. Том Морриган на западе, Эйон Бальдс на юге, а половина нашего гарнизона под Вестом разошлась по отставкам.

— Не верю. — Цейтл, подумав, что нащупала почву его домыслов, уверенно покачала головой. — Ты вечно ищешь выгоду, чтобы выиграть в любом положении. Как шахматист.

— Да, я шахматист. Но кто из нас меркантильнее? Давай-ка посмотрим правде в глаза. Вот ты — ты до сих пор терпишь меня потому, что я плачу за выпивку. Если бы я искал выгоду, то я попросил бы тебя замолвить за меня словечко в прихожей какого-нибудь высшего чина, красотка Цейтл, — едко произнёс Кимбли. — Только не люблю я этого, плюнь. Я алхимик и простой солдат, который по какому-то недоразумению числится в майорах.

— Шуточки судьбы, — вздохнула Цейтл, с какой-то защемившей тоской глядя в сумрак бара.

Здесь было слишком шумно из-за наступающего скромного праздника, и это было явно не то заведение, которое бы более соответствовало нынешнему, довольно солидному уже в глазах городского общества статусу несколько лет назад амнистированного ветерана войны, государственного алхимика, но, с другой стороны, здесь можно было не шептаться и не бояться попасться на глаза кому-то из начальства, да и нынешний помощник, белобрысый и хлыщеватый квартерон-крэтянин Эндо Фарич, напополам с мадам Цейтл держащий заведение и выполняющий заодно обязанности повара, — редкостный болтун, транжира и бабник, не дающий покоя ни одной из миловидных служанок, — суп из капусты и помидоров мастерил наваристый, наливал захожим щедро и контрабандой перехваченное по старым связям западное сочное вино предлагал всяко лучше той кислой и мутной аместрийской бурды, за которую иной раз половину выплаты жмёшься выложить.

— Знаешь, Цейтл, здесь нам ведь самое место. — Кимбли, полуобернувшись и опершись локтем на стойку, с тоской смотрел в окно: на улице ложился первый снег, и случайные прохожие кутались в капюшоны и надвигали шляпы на головы. — Потаскушка с рынка, наливающая пиво бродягам, и отмотавший срок сын цветочницы. Парочка что надо…

— Тебе себя не жалко?

— Влюбилась в меня, что ли? — хитро подмигнул майор.

— Вот ещё, — презрительно фыркнула Цейтл, отмахиваясь от настойчиво что-то орущего из погреба встрёпанного Фарича: мол, погоди, не до тебя! — В тебе пять футов роста еле-еле наберётся. Да и в разговорах с дамами ты бревно полнейшее.

— Пять футов и почти шесть дюймов, — оскорблённо и глухо поправил явно оскорблённый Кимбли, отпивая очередной глоток из стакана и стараясь незаметно привстать на носках: даже восседавшая за стойкой, сложившая тонкие руки на груди рослая осанистая Цейтл была явно выше него и даже, кажется, была шире в плечах — а может, в этом прощупывалась вина платка. Или выпитое, непривычно хмельное, сходу ударившее в закружившуюся голову мутным туманом вино… — И какая ты вообще дама? Ты мой старый приятель, с которым можно нарезаться в доску и который отведёт меня до конки. Я тоже человек.

— С чего ты вообще взял, что я в тебя влюбилась? — Женщина снисходительно усмехнулась и почему-то только сейчас с колким сочувствием заметила, что в жжёно-чёрных волосах Кимбли, которые тот привычно стянул шнурком под затылком, уже сквозят первые тонкие пряди обречённой ранней седины. — Нам обоим за сорок, мы знакомы едва ли не с детства. Я до сих пор помню, как мадам Миттенцвей кричала на тебя, когда ты подбирал её укатившиеся с лотка помидоры, а потом жалела, когда ты приходил с разбитым носом.