Традиции волшебного гостеприимства, или Гость из забытого прошлого

— И потом, — добавляет Ойген, — скворцы гораздо красивее воробьёв. Наряднее, изящнее и поют лучше.

— Маленькие пернатые мерзавцы, гроза вишневых садов. Прямо как ты, — смеётся, наконец, Блэк.

— Лучше, — Мальсибер салютует ему бокалом и, допив, тоже падает навзничь на кровать.

Глава 19

В этот раз проснувшийся в третий раз за ночь Мальсибер решает перебить дурные сны прогулкой — пусть и просто по дому. Встаёт, одевается потеплее и, поворошив кочергой остывающие багровые угли в камине, подбрасывает пару поленьев, затем зажигает масляную лампу, которую выдал ему для вечернего чтения Блэк, берёт её за основание — и тихо покидает свою комнату. Коридор старого особняка и днём-то не слишком радостен и дружелюбен, а ночью и вовсе пугает до дрожи в руках — тени, которые отбрасывает неровный и тусклый свет лампы, пляшут на тёмных стенах, напоминая Ойгену только что увиденный сон. Мальсибер ёжится и идёт к лестнице, решив спуститься в кухню и выпить что-нибудь, что поможет согреться, например, горячего вина или чаю — и, может быть, ему удастся отвлечься если почитать какую-нибудь скучную книжку по бытовой магии: кажется, что-то такое он видел на кухонном столе.

Он тихо идёт по коридору, высоко поднимая лампу правой рукой, а левой — скользит кончиками пальцев по шершавой стене — на лестнице впереди слышатся негромкие звуки спора. Два голоса: мужской и женский. Удержаться от того, чтобы не посмотреть, что там такое, он не может, да и не хочет, и потому идёт туда — на слух. И чем ближе подходит — тем яснее различает слова, а заодно и голоса узнаёт: Блэка и его матери. Ойгену довелось побеседовать с портретом Вальбурги и голос её он запомнил — так же, как и манеру вести разговор, которую вряд ли можно с чем-нибудь перепутать. Эти властные интонации смутно сохранились в его детских воспоминаниях — он видел миссис Блэк раз или два, и помнит, как робел тогда перед ней и старался как можно скорее куда-нибудь деться. Это забытое ощущение сейчас возвращается — но он больше не маленький мальчик, а она — не та строгая и непреклонная женщина. Всего лишь портрет.

— Привет, Блэк, — говорит Ойген, подходя ближе. — Доброй ночи, мадам.

Сириус вздрагивает и оборачивается — от него пахнет виски, хотя по внешнему виду и непонятно, насколько сильно он пьян — а изображение Вальбурги вскидывает удивлённо брови и прищуривается. Мальсибер вежливо кланяется, прикладывая руку к груди, и слышит сказанное с отчётливым удивлением:

— Не ожидала вас увидеть здесь снова, юный Мальсибер.

— Ваш сын был очень любезен, предоставив мне здесь приют, — улыбается Ойген, краем глаза следя за Блэком, который при его появлении замолкает, упрямо сжимая губы. — За что я ему благодарен безмерно.

— Ты тут не гость, — язвительно говорит Сириус. — Прости, что напоминаю, но ты здесь…

— Ты не представляешь, что мне приснилось, — грустно обрывает его Мальсибер, оборачиваясь к нему и заглядывая в глаза. — Если я ещё раз это увижу, я вообще никогда не усну… пойдём выпьем чаю? Пожалуйста? — он берёт его под руку и очень мягко тянет за собой.

— Изволь договорить! — требует Вальбурга от сына, но Ойген ведёт его за собой, демонстративно ёжась, и шепчет:

— Пойдём, пожалуйста, туда, где светло. Меня эти тени на стенах сейчас с ума сводят…

— Что тебе снилось? — переключается на него Блэк, чувствующий, как дрожат пальцы, сжимающие его локоть.

— Я говорил тебе — пытки и смерть, — отвечает Мальсибер, уводя его по коридору. — Самые разные… снится, как я убиваю кого-нибудь из своих, например… я почти что привык уже, но сегодня это были родители, и я…

Его голос срывается, он отворачивается и замолкает. Они так и идут тёмными коридорами молча — и входят в незнакомую Ойгену комнату. Это, похоже, столовая — совсем небольшая, у окна — стол на шестерых, стулья закрыты чехлами… Камин — неожиданно большой — растоплен, рядом с ним на полу небрежно лежит потрёпанный плед и стоит массивное голубое кресло, к которому прислонен потертый уже табурет для ног, повсюду лежат и стоят бутылки…

— Сядь сюда, — Блэк чуть ли не силой усаживает вовсе не сопротивляющегося Мальсибера в кресло, отодвигает ногой звякнувшие бутылки, а сам опускается на табурет. На подлокотнике кресла лежит нож — Ойген почти машинально берёт его в руки, просто чтобы занять их чем-нибудь, и вертит его в пальцах. Сириус берёт одну из тех бутылок, в которых ещё плещется виски — других напитков этой комнате категорически не признают — и делает несколько жадных больших глотков. Потом вдруг спрашивает:

— Ты видел, как убиваешь своих родителей?

— Да, — Ойген силится улыбнуться, но улыбка выходит совсем несчастной. — Очень ярко и… по-настоящему. Ножом…

Он передёргивает плечами и роняет нож на колени, тут же подхватывает его и улыбается снова, ещё более измученно и печально.

— Я ведь любил их… всегда любил — да и сейчас люблю.