Фандом: Гарри Поттер. Почему Орден Феникса никогда не брал пленных? О том, что было бы, если бы они однажды всё-таки это сделали.
Добавить в моё избранное
241 мин, 20 сек 18762
Не важно, что они давно умерли… Ты понимаешь, — он нервно теребит несчастный нож, сжимает его, водит кончиком по своей ладони, постукивает рукояткой по средним фалангам пальцев, — у нас ведь всегда был чудесный и светлый дом… меня все любили — родители, бабушка с дедом, все родственники… мы даже с кузенами и кузинами итальянскими в детстве дружили — я же по-итальянски как по-английски говорю, мы по полгода в Италии проводили… Меня избаловали, наверное, но я всегда обожал проводить время с родителями — они же и друзей моих любили и принимали, Эйв у нас жил в каникулы… у нас всегда было весело и гостил кто-нибудь, и мы вечерами собирались в гостиной или — в летнем домике — на веранде — и играли во что-нибудь или рассказывали истории… а потом так всё быстро случилось — меня арестовали внезапно, я даже не то что не попрощаться — вообще ничего им сказать не успел, и мы потом только на суде в последний раз и увиделись… а после побега я дома успел побывать два-три раза — и знал бы ты, как я по ним скучаю… я знаю, портреты — это не совсем то, но мне их так не хватает…
— Я никогда не сомневался в том, что ты придурок, — резко и горько говорит вдруг Блэк, — но даже не представлял, до какой степени!
— В смысле? — от неожиданности Мальсибер снова роняет нож и глядит на Сириуса чрезвычайно удивлённо.
— У тебя же всё было! — говорит Блэк с непонятным отчаянием. — Вообще всё: нормальный дом, родители, друзья, деньги… что тебя понесло к Волдеморту?
— Я тебе говорил уже, — вздрагивая от этого имени, но почему-то не поправляя Блэка, говорит с удивлением Ойген, — я был глупым и просто не понимал… почему ты спросил вдруг?
— Да потому что ты… ты вообще ничего не понимаешь, Мальсибер, — Сириус запускает пальцы в свои волосы и потом резко роняет руки. — Вообще ничего…
Блэк вновь отпивает виски — он и так пьян, хотя и держится превосходно — потом вдруг зачем-то встаёт и, подбирая с пола пустые бутылки, выстраивает их на каминной полке по размеру и цвету — огонь освещает его странно и жутковато, и Мальсиберу всё время кажется, что его одежда вспыхнет сейчас. Ойген молчит — не понимая, что происходит, он достаточно чуток для того, чтобы ощущать неуместность любых своих реплик, и в какой-то момент Сириус заговаривает снова.
— Ты хоть знаешь, что дома может быть словно в могиле? — спрашивает он тихо, падая в свое кресло и вновь прикладываясь к бутылке. — Ты говорил сейчас, как у вас было дружно и весело — а я, сколько помню себя, от матери не слышал вообще ничего, кроме того, что не подобает делать наследнику. В этом доме не принято было даже детей обнимать — да даже своему любимчику Регулусу она в лучшем случае могла руку на голову положить в качестве невероятной ласки и поощрения, — он усмехается, но взгляд у него тяжёлый и горький. — И он за эту ласку бывал ей так благодарен, что я иногда в детстве нарочно устраивал какую-нибудь пакость, чтобы на моём фоне братишка получил свои несколько мгновений счастья. И знал бы ты, как я ему в этот момент завидовал — до слёз же…
Он замолкает и крутит и крутит в руках бутылку, сжимает её в ладонях, опять запускает пальцы себе в волосы… Ойген молчит — просто смотрит и с огромным трудом удерживает себя от того, чтобы протянуть руку и сжать плечо Сириуса. Но это не к месту — он уверен, и сдерживается. Они молчат долго — потом Ойген сам берёт одну из оставшихся вокруг бутылок, берёт два стакана и наливает им виски. Обоим… И первым же делает глоток, умудрившись даже не сморщится — Блэк кидает на него острый взгляд, смотрит на протянутый ему стакан, берёт, и, осушив его залпом, сбивчиво продолжает:
— Отец был неплохим человеком, знаешь… только он всегда, всю мою жизнь, был занят. Мы и видели его почти исключительно за обедами, и то через раз… в этом доме никогда не было жизни, а сейчас смерть и вовсе заполнила всё — от чердака до подвала, даже в малой столовой поминки словно не прекращаются. Я и гиппогрифа в спальне матери поселил чтобы её позлить и хоть чем-то эту жуткую атмосферу разбавить… Но это всё равно всего лишь портрет — от неё настоящей практически ничего не осталось… и она уже никогда никому не положит руку на голову.
Его голос потихоньку гаснет на этих словах, и последнюю пару слов Мальсибер едва слышит — и всё-таки не удерживается, протягивает руку и мягко касается его плеча. Блэк, как ни странно, не сбрасывает её — просто сидит, будто не чувствует, но когда Ойген легонько сжимает пальцы, оборачивается и говорит, глядя ему в глаза:
— Знаешь, а я в Азкабане даже не мог вспомнить её лицо. Сколько я ни пытался — не смог… а руки вот помнил. Эти длинные её пальцы с тяжёлыми кольцами на тёмной макушке брата…
Он прижимает руки к своему лицу и трёт его — а потом отнимает и смотрит на них очень внимательно и очень долго. И Ойген вдруг замечает, насколько похожи его кисти — с длинными блэковскими пальцами, с пожелтевшей и сухой кожей — на руки женщины на портрете.
— Я никогда не сомневался в том, что ты придурок, — резко и горько говорит вдруг Блэк, — но даже не представлял, до какой степени!
— В смысле? — от неожиданности Мальсибер снова роняет нож и глядит на Сириуса чрезвычайно удивлённо.
— У тебя же всё было! — говорит Блэк с непонятным отчаянием. — Вообще всё: нормальный дом, родители, друзья, деньги… что тебя понесло к Волдеморту?
— Я тебе говорил уже, — вздрагивая от этого имени, но почему-то не поправляя Блэка, говорит с удивлением Ойген, — я был глупым и просто не понимал… почему ты спросил вдруг?
— Да потому что ты… ты вообще ничего не понимаешь, Мальсибер, — Сириус запускает пальцы в свои волосы и потом резко роняет руки. — Вообще ничего…
Блэк вновь отпивает виски — он и так пьян, хотя и держится превосходно — потом вдруг зачем-то встаёт и, подбирая с пола пустые бутылки, выстраивает их на каминной полке по размеру и цвету — огонь освещает его странно и жутковато, и Мальсиберу всё время кажется, что его одежда вспыхнет сейчас. Ойген молчит — не понимая, что происходит, он достаточно чуток для того, чтобы ощущать неуместность любых своих реплик, и в какой-то момент Сириус заговаривает снова.
— Ты хоть знаешь, что дома может быть словно в могиле? — спрашивает он тихо, падая в свое кресло и вновь прикладываясь к бутылке. — Ты говорил сейчас, как у вас было дружно и весело — а я, сколько помню себя, от матери не слышал вообще ничего, кроме того, что не подобает делать наследнику. В этом доме не принято было даже детей обнимать — да даже своему любимчику Регулусу она в лучшем случае могла руку на голову положить в качестве невероятной ласки и поощрения, — он усмехается, но взгляд у него тяжёлый и горький. — И он за эту ласку бывал ей так благодарен, что я иногда в детстве нарочно устраивал какую-нибудь пакость, чтобы на моём фоне братишка получил свои несколько мгновений счастья. И знал бы ты, как я ему в этот момент завидовал — до слёз же…
Он замолкает и крутит и крутит в руках бутылку, сжимает её в ладонях, опять запускает пальцы себе в волосы… Ойген молчит — просто смотрит и с огромным трудом удерживает себя от того, чтобы протянуть руку и сжать плечо Сириуса. Но это не к месту — он уверен, и сдерживается. Они молчат долго — потом Ойген сам берёт одну из оставшихся вокруг бутылок, берёт два стакана и наливает им виски. Обоим… И первым же делает глоток, умудрившись даже не сморщится — Блэк кидает на него острый взгляд, смотрит на протянутый ему стакан, берёт, и, осушив его залпом, сбивчиво продолжает:
— Отец был неплохим человеком, знаешь… только он всегда, всю мою жизнь, был занят. Мы и видели его почти исключительно за обедами, и то через раз… в этом доме никогда не было жизни, а сейчас смерть и вовсе заполнила всё — от чердака до подвала, даже в малой столовой поминки словно не прекращаются. Я и гиппогрифа в спальне матери поселил чтобы её позлить и хоть чем-то эту жуткую атмосферу разбавить… Но это всё равно всего лишь портрет — от неё настоящей практически ничего не осталось… и она уже никогда никому не положит руку на голову.
Его голос потихоньку гаснет на этих словах, и последнюю пару слов Мальсибер едва слышит — и всё-таки не удерживается, протягивает руку и мягко касается его плеча. Блэк, как ни странно, не сбрасывает её — просто сидит, будто не чувствует, но когда Ойген легонько сжимает пальцы, оборачивается и говорит, глядя ему в глаза:
— Знаешь, а я в Азкабане даже не мог вспомнить её лицо. Сколько я ни пытался — не смог… а руки вот помнил. Эти длинные её пальцы с тяжёлыми кольцами на тёмной макушке брата…
Он прижимает руки к своему лицу и трёт его — а потом отнимает и смотрит на них очень внимательно и очень долго. И Ойген вдруг замечает, насколько похожи его кисти — с длинными блэковскими пальцами, с пожелтевшей и сухой кожей — на руки женщины на портрете.
Страница 47 из 67
