Фандом: Гарри Поттер. Почему Орден Феникса никогда не брал пленных? О том, что было бы, если бы они однажды всё-таки это сделали.
Добавить в моё избранное
241 мин, 20 сек 18764
— Это покуда они не инфери, — шутит Мальсибер. Блэк громко фыркает — и, наконец, зажигает факелы на стенах.
Сириус кажется очень бледным сейчас — куда бледнее обычного — и совсем трезвым, от него даже виски больше не пахнет. Напряжение Блэка напоминает Ойгену туго натянутую тетиву — когда-то в детстве отец научил его стрелять из лука, и он отлично помнит это ощущение едва уловимого то ли звона, то ли просто дрожи, свидетельствующего о том, что тетива натянута идеально и можно её отпускать.
Они медленно идут вдоль ниш, в которых стоят саркофаги с невероятно реалистичными скульптурными изображениями умерших, искусно вырезанными из черного мрамора.
— Отец, — говорит Сириус, останавливаясь у последнего в левом ряду. На надгробии изображён мужчина с легко узнаваемыми блэковскими чертами: буйные кудри, тонкий нос, упрямо сжатые, характерно изогнутые губы…
— Вы похожи, — не удерживается Ойген. Блэк кидает на него острый, какой-то болезненный взгляд, но не говорит ничего — просто отходит и останавливается у следующей ниши.
Там нет саркофага, но на полу лежит… нечто, покрытое белой тканью.
Саван?
— Она всё приготовила, — стискивая в руках бутылку вина, говорит Сириус. Он так сильно сжимает её, что Ойген пугается, что тот сейчас просто раздавит стекло — силой не рук, так магии — и осторожно забирает бутылку. Блэк отдаёт — то ли не замечая, то ли согласившись с этой предосторожностью — и Ойген, отойдя на несколько шагов, аккуратно ставит вино на пол рядом с одним из неизвестных ему предков Сириуса.
— Приготовила? — переспрашивает он недоумённо.
— Идём, сам увидишь, — усмехается Блэк.
Они идут дальше, и упираются в ещё одну дверь — точно такую же, как первые две. Эту, впрочем, Сириус открывает палочкой, и ей же освещает комнату.
Внутри… Ойген холодеет, когда видит, что там.
Три саркофага.
Три крышки того же черного мрамора, что и надгробие Ориона, украшенные тонкой искусной резьбой, на которых торжественно застыли сомкнувшие веки фигуры.
Женщина и двое юношей. Он узнаёт всех…
— Не думаю, что эти когда-то понадобятся, — говорит Сириус с несчастной и жестокой улыбкой, показывая на два последних. — Регулуса уже вряд ли удастся найти, а я ни за что тут не лягу. Никогда.
— Не обязательно здесь, — тихо говорит Ойген. Блэк яростно сверкает глазами, встряхивает головой и говорит:
— Я вообще не желаю, чтобы меня хоронили. Пусть сожгут, а пепел развеют. Не хочу гнить ни тут, ни в земле.
— Я понимаю, — кивает Мальсибер. — Хотя я не хотел бы… у нас тоже склеп. Правда, не в доме…
Он смотрит заворожённо на тяжелые крышки, потом подходит и легко касается изображения Регулуса, проводя по мраморной щеке пальцами.
— Мне очень жаль, — говорит он тихо и очень искренне.
— Мне тоже, — шепчет Сириус. Что-то в его голосе заставляет Ойгена обернуться — и увидеть блеснувшие в ярком свете люмоса на его глазах слёзы. — Он был… мальчишка совсем. И я… я разозлился ужасно, когда он попал на Слизерин. И бросил его там одного… Знал бы ты, как меня выводил из себя его нездоровый интерес к Волдеморту!
Мальсибер, как ни странно, никак не реагирует на это имя — здесь, под землёй, рядом со склепом, на котором стоит один из самых старых британских домов, оно кажется просто именем, да и никакому Лорду никогда не дотянуться сюда. Поймав себя на этой мысли, Ойген вдруг тихо смеётся и поясняет непонимающе глядящему на него Сириусу:
— Я подумал, что мне следовало бы попросить тебя разрешить мне тут поселиться. Уверен, что Лорд меня тут не отыщет и не почувствует.
— Да пожалуйста, — усмехается Блэк. — Вот и кровати есть — две на выбор, — он кивает на саркофаги. — Можешь и приятеля своего тут поселить, — добавляет он почти весело.
— Я подумаю, — улыбается с некоторым удивлением Ойген. — Позже. А сейчас… ты сам отлевитируешь, или вдвоём?
— Сам, конечно.
Через четверть часа всё готово: саркофаг стоит рядом с предназначенной для него нишей, крышка прислонена к стене рядом… Сириус делает всё сам — Ойгену остаётся просто стоять рядом и смотреть. Он и стоит, и смотрит… Когда Блэк подходит к скрытому под тканью скелету… или что там осталось от его матери, Мальсибер слегка отступает назад — то ли из вежливости, то ли ещё почему-то… Тот снимает белую ткань и расстилает ее на дне саркофага. Потом бережно левитирует то, что осталось от тела на место его последнего упокоения, наклоняется и долго-долго смотрит на то, что некогда было сильной и властной женщиной, протягивает руку и касается сперва черепа с сохранившимися на нём седыми прядями, а потом и пальцев — и тех самых перстней. Смотрит, будто заворожённый… Выпрямляется резко — и закрывает саркофаг массивной крышкой.
И несколькими взмахами палочки медленно выводит на гладкой чёрной поверхности:
«Вальбурга Блэк».
Сириус кажется очень бледным сейчас — куда бледнее обычного — и совсем трезвым, от него даже виски больше не пахнет. Напряжение Блэка напоминает Ойгену туго натянутую тетиву — когда-то в детстве отец научил его стрелять из лука, и он отлично помнит это ощущение едва уловимого то ли звона, то ли просто дрожи, свидетельствующего о том, что тетива натянута идеально и можно её отпускать.
Они медленно идут вдоль ниш, в которых стоят саркофаги с невероятно реалистичными скульптурными изображениями умерших, искусно вырезанными из черного мрамора.
— Отец, — говорит Сириус, останавливаясь у последнего в левом ряду. На надгробии изображён мужчина с легко узнаваемыми блэковскими чертами: буйные кудри, тонкий нос, упрямо сжатые, характерно изогнутые губы…
— Вы похожи, — не удерживается Ойген. Блэк кидает на него острый, какой-то болезненный взгляд, но не говорит ничего — просто отходит и останавливается у следующей ниши.
Там нет саркофага, но на полу лежит… нечто, покрытое белой тканью.
Саван?
— Она всё приготовила, — стискивая в руках бутылку вина, говорит Сириус. Он так сильно сжимает её, что Ойген пугается, что тот сейчас просто раздавит стекло — силой не рук, так магии — и осторожно забирает бутылку. Блэк отдаёт — то ли не замечая, то ли согласившись с этой предосторожностью — и Ойген, отойдя на несколько шагов, аккуратно ставит вино на пол рядом с одним из неизвестных ему предков Сириуса.
— Приготовила? — переспрашивает он недоумённо.
— Идём, сам увидишь, — усмехается Блэк.
Они идут дальше, и упираются в ещё одну дверь — точно такую же, как первые две. Эту, впрочем, Сириус открывает палочкой, и ей же освещает комнату.
Внутри… Ойген холодеет, когда видит, что там.
Три саркофага.
Три крышки того же черного мрамора, что и надгробие Ориона, украшенные тонкой искусной резьбой, на которых торжественно застыли сомкнувшие веки фигуры.
Женщина и двое юношей. Он узнаёт всех…
— Не думаю, что эти когда-то понадобятся, — говорит Сириус с несчастной и жестокой улыбкой, показывая на два последних. — Регулуса уже вряд ли удастся найти, а я ни за что тут не лягу. Никогда.
— Не обязательно здесь, — тихо говорит Ойген. Блэк яростно сверкает глазами, встряхивает головой и говорит:
— Я вообще не желаю, чтобы меня хоронили. Пусть сожгут, а пепел развеют. Не хочу гнить ни тут, ни в земле.
— Я понимаю, — кивает Мальсибер. — Хотя я не хотел бы… у нас тоже склеп. Правда, не в доме…
Он смотрит заворожённо на тяжелые крышки, потом подходит и легко касается изображения Регулуса, проводя по мраморной щеке пальцами.
— Мне очень жаль, — говорит он тихо и очень искренне.
— Мне тоже, — шепчет Сириус. Что-то в его голосе заставляет Ойгена обернуться — и увидеть блеснувшие в ярком свете люмоса на его глазах слёзы. — Он был… мальчишка совсем. И я… я разозлился ужасно, когда он попал на Слизерин. И бросил его там одного… Знал бы ты, как меня выводил из себя его нездоровый интерес к Волдеморту!
Мальсибер, как ни странно, никак не реагирует на это имя — здесь, под землёй, рядом со склепом, на котором стоит один из самых старых британских домов, оно кажется просто именем, да и никакому Лорду никогда не дотянуться сюда. Поймав себя на этой мысли, Ойген вдруг тихо смеётся и поясняет непонимающе глядящему на него Сириусу:
— Я подумал, что мне следовало бы попросить тебя разрешить мне тут поселиться. Уверен, что Лорд меня тут не отыщет и не почувствует.
— Да пожалуйста, — усмехается Блэк. — Вот и кровати есть — две на выбор, — он кивает на саркофаги. — Можешь и приятеля своего тут поселить, — добавляет он почти весело.
— Я подумаю, — улыбается с некоторым удивлением Ойген. — Позже. А сейчас… ты сам отлевитируешь, или вдвоём?
— Сам, конечно.
Через четверть часа всё готово: саркофаг стоит рядом с предназначенной для него нишей, крышка прислонена к стене рядом… Сириус делает всё сам — Ойгену остаётся просто стоять рядом и смотреть. Он и стоит, и смотрит… Когда Блэк подходит к скрытому под тканью скелету… или что там осталось от его матери, Мальсибер слегка отступает назад — то ли из вежливости, то ли ещё почему-то… Тот снимает белую ткань и расстилает ее на дне саркофага. Потом бережно левитирует то, что осталось от тела на место его последнего упокоения, наклоняется и долго-долго смотрит на то, что некогда было сильной и властной женщиной, протягивает руку и касается сперва черепа с сохранившимися на нём седыми прядями, а потом и пальцев — и тех самых перстней. Смотрит, будто заворожённый… Выпрямляется резко — и закрывает саркофаг массивной крышкой.
И несколькими взмахами палочки медленно выводит на гладкой чёрной поверхности:
«Вальбурга Блэк».
Страница 49 из 67
