Фандом: Гарри Поттер. Почему Орден Феникса никогда не брал пленных? О том, что было бы, если бы они однажды всё-таки это сделали.
Добавить в моё избранное
241 мин, 20 сек 18765
Медлит.
Ставит дату рождения и смерти.
Вновь медлит — и, наконец, пишет: «Жена и мать. Чиста до конца».
— Ты первый, — говорит он Мальсиберу.
— Прах к праху, свет к свету, пепел к пеплу, — негромко и слегка нараспев произносит на латыни Мальсибер — словно читает молитву, вот только на молитву это не слишком похоже, — смерть к смерти, жизнь к жизни, земля к земле. Богам — богово, а нам, живым — человечье, — заканчивает он и, тоже подойдя к саркофагу вплотную, выпускает в воздух сноп золотых искр — те осыпаются вниз, дождём окатывая и людей, и крышку саркофага, и плиты вокруг, оборачиваясь на полу ветками кипариса, которые Мальсибер едва заметным жестом связывает в венок, прислоняя его к передней стенке саркофага.
— Вы так прощаетесь? — помолчав, спрашивает Сириус. Ойген молча кивает и отступает к изножью саркофага. Блэк молчит ещё какое-то время, а потом, напряженно облизнув губы говорит: — Матушка, мы никогда не были с тобой близки и вряд ли понимали друг друга. Мы оба были слишком Блэками. А я к тому же был мудаком. Теперь из Блэков остался лишь я. Спи спокойно, и пусть вам с отцом там будет лучше, чем здесь.
Он переводит дыхание и медленно и почти что торжественно заканчивает:
— Всё имеет свой конец и своё начало. Из тьмы мы вышли и вернемся во тьму. Ибо жизнь — вечность, а смерть — лишь мгновение. Так будем же мы чисты на её суде.
Потом запечатывает саркофаг, касается тремя средними пальцами сперва груди — там где тяжело бьётся сердце, а затем гладкого и холодного края крышки.
Прощаясь.
Открывает бутылку вина, делает большой глоток, протягивает её Мальсиберу. Тот тоже отпивает, глотает — и возвращает бутылку Блэку. Сириус переворачивает её — и терпкое густое вино льётся тонкой струей, разбиваясь десятками рубиновых капель о вековые плиты в подножии саркофага… Оно почти сразу же впитывается — те словно ждут и пьют жадно, так, что не остаётся даже следов.
Они долго ещё стоят там — покуда Ойген внезапно не замерзает и не начинает дрожать от холода и уходящего нервного напряжения. Сириус замечает не сразу — но когда видит это, молча берёт его под руку и уводит — и только выйдя наверх, накладывает на него согревающие чары. Когда они проходят мимо портрета, Сириус будто каменеет — но оттуда не раздаётся ни звука, женщина на портрете пристально смотрит на них, но, вопреки обыкновению, не произносит ни слова.
Блэк приводит Мальсибера в кухню, усаживает на табурет, наливает остывший чай и согревает его прямо в чашке. Потом наливает себе, но греть не спешит…
— Посиди со мной, — просит его Ойген негромко. Сириус стоит в пол оборота и будто не слышит — смотрит куда-то в пространство, обнимая ладонями холодную чашку так, словно греется об неё. Мальсибер встаёт и подходит к нему — тот отворачивается, но Ойген успевает увидеть на его лице слёзы. Ойген замирает, разрываясь между желанием отойти в сторону и обнять Сириуса. Побеждает нечто среднее — он не уходит, но и не обнимает, просто кладёт руку ему на плечо, крепко сжимает и говорит:
— Спасибо. Что бы там дальше ни было, я всегда тебе буду благодарен за это.
— И я тебе, — глухо отзывается Блэк, накрывая его руку своей и тоже сжимая. Говорить он не в силах — да и не нужно, слова вообще кажутся сейчас лишними… но и молчать тоже не получается. Нужно что-нибудь среднее — но что может быть средним между звуком и тишиной?
— У нас с тобой нет погребальной трапезы, — говорит вдруг Мальсибер. — Но можно глинтвейн сварить… у нас, например, это бы подошло: вино и фрукты… а если ещё есть масло оливковое с хлебом…
— Ты умеешь? — так же глухо и не оборачивась спрашивает Сириус.
— Да там уметь нечего… давай попробую, — он делает глоток чая, отставляет чашку, встаёт и подходит к плите. — Что у тебя есть из специй?
— Посмотри там, — машет рукой Блэк, устало опускаясь почему-то на место Ойгена, машинально беря его чашку и отпивая горячий чай. Мальсибер кивает и открывает первый шкафчик.
В итоге он отыскивает корицу, гвоздику и перец — апельсинов нет, но есть мёд и яблоки. Вино тоже есть — он берёт первую попавшуюся бутылку, выливает в кастрюлю, поджигает плиту — далеко не с первого раза, но помощи почему-то не просит — кидает в вино специи, режет яблоки…
— Главное — не дать ему закипеть, — говорит он, медленно помешивая в кастрюле. По кухне плывёт запах специй, вина, яблок, мёда… Сириус вдруг улыбается очень светло, встаёт, подходит и заглядывает в кастрюлю.
— Пахнет здорово, — говорит он… и суёт туда палец. Облизывает его — и смеётся. — Сладкое? — спрашивает он.
— Можно ещё вина добавить, — предлагает Мальсибер. — Извини, пожалуйста, я забыл, что не всем это нравится.
— Да нет, хорошо, — кивает Сириус. — А масло… хлеб должен быть, и масло, наверное, тоже…
Он ищет сам — хлеб находит, а масло есть только рапсовое и сливочное — Сириус, не задумываясь, ставит на стол оба.
Ставит дату рождения и смерти.
Вновь медлит — и, наконец, пишет: «Жена и мать. Чиста до конца».
— Ты первый, — говорит он Мальсиберу.
— Прах к праху, свет к свету, пепел к пеплу, — негромко и слегка нараспев произносит на латыни Мальсибер — словно читает молитву, вот только на молитву это не слишком похоже, — смерть к смерти, жизнь к жизни, земля к земле. Богам — богово, а нам, живым — человечье, — заканчивает он и, тоже подойдя к саркофагу вплотную, выпускает в воздух сноп золотых искр — те осыпаются вниз, дождём окатывая и людей, и крышку саркофага, и плиты вокруг, оборачиваясь на полу ветками кипариса, которые Мальсибер едва заметным жестом связывает в венок, прислоняя его к передней стенке саркофага.
— Вы так прощаетесь? — помолчав, спрашивает Сириус. Ойген молча кивает и отступает к изножью саркофага. Блэк молчит ещё какое-то время, а потом, напряженно облизнув губы говорит: — Матушка, мы никогда не были с тобой близки и вряд ли понимали друг друга. Мы оба были слишком Блэками. А я к тому же был мудаком. Теперь из Блэков остался лишь я. Спи спокойно, и пусть вам с отцом там будет лучше, чем здесь.
Он переводит дыхание и медленно и почти что торжественно заканчивает:
— Всё имеет свой конец и своё начало. Из тьмы мы вышли и вернемся во тьму. Ибо жизнь — вечность, а смерть — лишь мгновение. Так будем же мы чисты на её суде.
Потом запечатывает саркофаг, касается тремя средними пальцами сперва груди — там где тяжело бьётся сердце, а затем гладкого и холодного края крышки.
Прощаясь.
Открывает бутылку вина, делает большой глоток, протягивает её Мальсиберу. Тот тоже отпивает, глотает — и возвращает бутылку Блэку. Сириус переворачивает её — и терпкое густое вино льётся тонкой струей, разбиваясь десятками рубиновых капель о вековые плиты в подножии саркофага… Оно почти сразу же впитывается — те словно ждут и пьют жадно, так, что не остаётся даже следов.
Они долго ещё стоят там — покуда Ойген внезапно не замерзает и не начинает дрожать от холода и уходящего нервного напряжения. Сириус замечает не сразу — но когда видит это, молча берёт его под руку и уводит — и только выйдя наверх, накладывает на него согревающие чары. Когда они проходят мимо портрета, Сириус будто каменеет — но оттуда не раздаётся ни звука, женщина на портрете пристально смотрит на них, но, вопреки обыкновению, не произносит ни слова.
Блэк приводит Мальсибера в кухню, усаживает на табурет, наливает остывший чай и согревает его прямо в чашке. Потом наливает себе, но греть не спешит…
— Посиди со мной, — просит его Ойген негромко. Сириус стоит в пол оборота и будто не слышит — смотрит куда-то в пространство, обнимая ладонями холодную чашку так, словно греется об неё. Мальсибер встаёт и подходит к нему — тот отворачивается, но Ойген успевает увидеть на его лице слёзы. Ойген замирает, разрываясь между желанием отойти в сторону и обнять Сириуса. Побеждает нечто среднее — он не уходит, но и не обнимает, просто кладёт руку ему на плечо, крепко сжимает и говорит:
— Спасибо. Что бы там дальше ни было, я всегда тебе буду благодарен за это.
— И я тебе, — глухо отзывается Блэк, накрывая его руку своей и тоже сжимая. Говорить он не в силах — да и не нужно, слова вообще кажутся сейчас лишними… но и молчать тоже не получается. Нужно что-нибудь среднее — но что может быть средним между звуком и тишиной?
— У нас с тобой нет погребальной трапезы, — говорит вдруг Мальсибер. — Но можно глинтвейн сварить… у нас, например, это бы подошло: вино и фрукты… а если ещё есть масло оливковое с хлебом…
— Ты умеешь? — так же глухо и не оборачивась спрашивает Сириус.
— Да там уметь нечего… давай попробую, — он делает глоток чая, отставляет чашку, встаёт и подходит к плите. — Что у тебя есть из специй?
— Посмотри там, — машет рукой Блэк, устало опускаясь почему-то на место Ойгена, машинально беря его чашку и отпивая горячий чай. Мальсибер кивает и открывает первый шкафчик.
В итоге он отыскивает корицу, гвоздику и перец — апельсинов нет, но есть мёд и яблоки. Вино тоже есть — он берёт первую попавшуюся бутылку, выливает в кастрюлю, поджигает плиту — далеко не с первого раза, но помощи почему-то не просит — кидает в вино специи, режет яблоки…
— Главное — не дать ему закипеть, — говорит он, медленно помешивая в кастрюле. По кухне плывёт запах специй, вина, яблок, мёда… Сириус вдруг улыбается очень светло, встаёт, подходит и заглядывает в кастрюлю.
— Пахнет здорово, — говорит он… и суёт туда палец. Облизывает его — и смеётся. — Сладкое? — спрашивает он.
— Можно ещё вина добавить, — предлагает Мальсибер. — Извини, пожалуйста, я забыл, что не всем это нравится.
— Да нет, хорошо, — кивает Сириус. — А масло… хлеб должен быть, и масло, наверное, тоже…
Он ищет сам — хлеб находит, а масло есть только рапсовое и сливочное — Сириус, не задумываясь, ставит на стол оба.
Страница 50 из 67
