Фандом: Гарри Поттер. Почему Орден Феникса никогда не брал пленных? О том, что было бы, если бы они однажды всё-таки это сделали.
Добавить в моё избранное
241 мин, 20 сек 18661
Тот жадно пьёт — на фоне только что пережитого саднящее горло практически незаметно…
— Вот поэтому мы такие послушные, — шутит Ойген, возвращая стакан и снова ложась — ничком: нос всё равно совершенно заложен, а дышать ртом в таком положении совсем ничего не мешает — а вот чувствует он себя в этой позе всегда комфортнее. — Я так полагаю, это только цветочки — там был общий сбор, полагаю, ему сейчас не до меня. Вот он освободится — и вспомнит о своём добром слуге. И тебе придётся накладывать заглушающие чары, иначе я всех соседей перебужу. Или просто перепугаю, если вдруг эта радость случится посреди дня.
— Здесь нет соседей, а тех, что были, вытравили из штор еще летом, — говорит Блэк.
— Это хорошо… но заглушающие всё-таки наложи. Наш Лорд — существо весьма терпеливое и крайне недоброе, — он смеётся. — Так что в покое он меня вряд ли оставит.
— Что-то ты без должного трепета о нём говоришь, — усмехается Блэк.
— Да ну что трепет… я буквально ниц распростёрт, разве не видно? — веселится он — и чихает. — Хотя простуда, конечно, портит красоту момента.
Блэк хмыкает.
— Слушай, — Мальсибер оборачивается, — а у тебя нет чистой рубашки? Я вымылся, пока в ванной сидел — и ты представляешь, как противно было надевать грязную?
— Представляю. Ты даже вообразить не можешь, насколько, — хмыкает Блэк, а затем встаёт и молча уходит.
Возвращается с чистой белой рубашкой, кладёт ту на постель и с неожиданной вежливостью отворачивается. Мальсибер начинает снимать свою — морщится, пытаясь высвободить левую руку: ему больно ей двигать, потом, раздевшись, промокает снятой рубашкой пострадавшее предплечье — на белой ткани остаются отвратительные желтоватые пятна. Он морщится и неуверенно смотрит на чистую — ему не хочется её сразу же пачкать.
— Есть что-нибудь перевязать? — спрашивает, наконец, он.
— Покажи, — Блэк оборачивается, подходит, наклоняется, разглядывает: из расширенных пор до продолжает сочиться прозрачная липкая жидкость, кое-где уже подсыхающая мерзкими желтыми корками, а поблёкшей вновь метки вовсе не видно на фоне багрового синяка.
— А я как-то болел обсыпным лишаём — язык с этими грибами чуть не отвалился, — вдруг почти весело говорит Сириус и кричит: — Кричер! Бинты принеси!
— А какие грибы были? — с любопытством спрашивает Мальсибер.
— Шут их знает… у меня рот из-за них не закрывался, мать каждый вечер срезала с таким скорбным лицом — а на утро я снова просыпался с открытым ртом. Язык жутко чесался, — он коротко улыбается.
— Госпожа не для хозяина бинты эти резала, — раздался рядом дребезжащий голос, — мерзкая неблагодарная свинья, он разбил материнское сердце… Ох моя госпожа…
— Дай сюда, — Блэк выхватывает у эльфа бинты и отдаёт ему грязную рубашку Мальсибера. — Постирай, будь любезен, — то ли просит, то ли велит он. — И исчезни с глаз моих, наконец!
Ойген провожает эльфа чрезвычайно удивлённым взглядом:
— Лишаем не болел — врать не буду, но как-то мы с… другом нашли у него дома такую пакость, — он шипит, когда Блэк, не слишком умело перевязывающий ему руку, стягивает бинт слишком сильно — тот дёргает верхней губой и ослабляет повязку, — вот уж дом так дом… представь: библиотека, полки, книжки… Все — вполне серьёзные, всяческие легенды, биографии — приличный отдел! И вот тянусь я и достаю книжку — роскошный переплёт, золотые застёжки, рубины… а та как… не смейся, но — страницы откроет, а там — зубы! Узкие, длинные, острые… И как схватит меня за палец — больно, у меня потом полгода шрамы сходили! Я её скидываю — а она за мною ползёт! И кусает за ноги! Весь подол мне обгрызла, такая мерзость…
— И что? — заинтересованно спрашивает Блэк, заканчивая перевязку.
— Ну, что-что… она так и таскалась за мной по всему дому, пока я там был, отвязалась только когда я ушёл. До сих пор не знаю, что будет, если я туда снова вернусь — вдруг она так и сидит там за дверью? Говорят, она за ночь может целиком человека сожрать… и что как-то она огрызла одной неосторожной гостье все пальцы на ногах.
— Тебе-то она ничего важного не откусила? — хмыкает Блэк, подавая ему рубашку. — Я вот как-то в детстве с крыши свалился — думал, мать меня сама и убьёт! Руку тогда сломал — воплей было!
— Чьих воплей? — уточняет Мальсибер, застёгивая рубашку и вставая, чтобы одеться.
— Матери, разумеется! — возмущённо фыркает Блэк, неприязненно оглядывая грязную и измятую одежду Мальсибера. — Выглядишь, будто по помойкам Лютного побирался, — констатирует он насмешливо.
— Видишь, какие грязные у тебя подвалы, — ничуть не смутившись, говорит тот. — Но ты прав, я выгляжу отвратительно… а может, ты мог бы одолжить мне ещё и брюки? Ты, конечно, повыше… но слишком длинные брюки лучше грязных. И ещё что-нибудь — мантию, пиджак, свитер — что угодно. Пожалуйста! — просит он.
— Я поражаюсь твой скромности!
— Вот поэтому мы такие послушные, — шутит Ойген, возвращая стакан и снова ложась — ничком: нос всё равно совершенно заложен, а дышать ртом в таком положении совсем ничего не мешает — а вот чувствует он себя в этой позе всегда комфортнее. — Я так полагаю, это только цветочки — там был общий сбор, полагаю, ему сейчас не до меня. Вот он освободится — и вспомнит о своём добром слуге. И тебе придётся накладывать заглушающие чары, иначе я всех соседей перебужу. Или просто перепугаю, если вдруг эта радость случится посреди дня.
— Здесь нет соседей, а тех, что были, вытравили из штор еще летом, — говорит Блэк.
— Это хорошо… но заглушающие всё-таки наложи. Наш Лорд — существо весьма терпеливое и крайне недоброе, — он смеётся. — Так что в покое он меня вряд ли оставит.
— Что-то ты без должного трепета о нём говоришь, — усмехается Блэк.
— Да ну что трепет… я буквально ниц распростёрт, разве не видно? — веселится он — и чихает. — Хотя простуда, конечно, портит красоту момента.
Блэк хмыкает.
— Слушай, — Мальсибер оборачивается, — а у тебя нет чистой рубашки? Я вымылся, пока в ванной сидел — и ты представляешь, как противно было надевать грязную?
— Представляю. Ты даже вообразить не можешь, насколько, — хмыкает Блэк, а затем встаёт и молча уходит.
Возвращается с чистой белой рубашкой, кладёт ту на постель и с неожиданной вежливостью отворачивается. Мальсибер начинает снимать свою — морщится, пытаясь высвободить левую руку: ему больно ей двигать, потом, раздевшись, промокает снятой рубашкой пострадавшее предплечье — на белой ткани остаются отвратительные желтоватые пятна. Он морщится и неуверенно смотрит на чистую — ему не хочется её сразу же пачкать.
— Есть что-нибудь перевязать? — спрашивает, наконец, он.
— Покажи, — Блэк оборачивается, подходит, наклоняется, разглядывает: из расширенных пор до продолжает сочиться прозрачная липкая жидкость, кое-где уже подсыхающая мерзкими желтыми корками, а поблёкшей вновь метки вовсе не видно на фоне багрового синяка.
— А я как-то болел обсыпным лишаём — язык с этими грибами чуть не отвалился, — вдруг почти весело говорит Сириус и кричит: — Кричер! Бинты принеси!
— А какие грибы были? — с любопытством спрашивает Мальсибер.
— Шут их знает… у меня рот из-за них не закрывался, мать каждый вечер срезала с таким скорбным лицом — а на утро я снова просыпался с открытым ртом. Язык жутко чесался, — он коротко улыбается.
— Госпожа не для хозяина бинты эти резала, — раздался рядом дребезжащий голос, — мерзкая неблагодарная свинья, он разбил материнское сердце… Ох моя госпожа…
— Дай сюда, — Блэк выхватывает у эльфа бинты и отдаёт ему грязную рубашку Мальсибера. — Постирай, будь любезен, — то ли просит, то ли велит он. — И исчезни с глаз моих, наконец!
Ойген провожает эльфа чрезвычайно удивлённым взглядом:
— Лишаем не болел — врать не буду, но как-то мы с… другом нашли у него дома такую пакость, — он шипит, когда Блэк, не слишком умело перевязывающий ему руку, стягивает бинт слишком сильно — тот дёргает верхней губой и ослабляет повязку, — вот уж дом так дом… представь: библиотека, полки, книжки… Все — вполне серьёзные, всяческие легенды, биографии — приличный отдел! И вот тянусь я и достаю книжку — роскошный переплёт, золотые застёжки, рубины… а та как… не смейся, но — страницы откроет, а там — зубы! Узкие, длинные, острые… И как схватит меня за палец — больно, у меня потом полгода шрамы сходили! Я её скидываю — а она за мною ползёт! И кусает за ноги! Весь подол мне обгрызла, такая мерзость…
— И что? — заинтересованно спрашивает Блэк, заканчивая перевязку.
— Ну, что-что… она так и таскалась за мной по всему дому, пока я там был, отвязалась только когда я ушёл. До сих пор не знаю, что будет, если я туда снова вернусь — вдруг она так и сидит там за дверью? Говорят, она за ночь может целиком человека сожрать… и что как-то она огрызла одной неосторожной гостье все пальцы на ногах.
— Тебе-то она ничего важного не откусила? — хмыкает Блэк, подавая ему рубашку. — Я вот как-то в детстве с крыши свалился — думал, мать меня сама и убьёт! Руку тогда сломал — воплей было!
— Чьих воплей? — уточняет Мальсибер, застёгивая рубашку и вставая, чтобы одеться.
— Матери, разумеется! — возмущённо фыркает Блэк, неприязненно оглядывая грязную и измятую одежду Мальсибера. — Выглядишь, будто по помойкам Лютного побирался, — констатирует он насмешливо.
— Видишь, какие грязные у тебя подвалы, — ничуть не смутившись, говорит тот. — Но ты прав, я выгляжу отвратительно… а может, ты мог бы одолжить мне ещё и брюки? Ты, конечно, повыше… но слишком длинные брюки лучше грязных. И ещё что-нибудь — мантию, пиджак, свитер — что угодно. Пожалуйста! — просит он.
— Я поражаюсь твой скромности!
Страница 6 из 67
