Фандом: Гарри Поттер. У Питера веснушчатый нос.
Добавить в моё избранное
3 мин, 32 сек 14490
Эта деталь как-то теряется на фоне общей непривлекательности его лица — слишком длинных губ, острых сильно выступающих скуловых костей, небольшого и округлого подбородка, почти девичьего. Блеклых серых глаз и обесцвеченных пушистых ресниц, за которыми тускнеет и смазывается любой неуверенный взгляд.
У Питера тщедушное телосложение, худосочные бедра, кривоватые коленки и нескладные длинные руки. Что на него ни надень, все будет сидеть смешно — что официальная мантия, что джинсы с рубашкой.
У него острый кадык, торчащий под тоненькой бледной кожицей.
У него сутулые плечи, извечные позы смертельно скучающего человека и выводящая из себя манера припадать на левую ногу, когда просят встать ровно.
Но самое главное — у Питера. Его гребаные. Веснушки.
И сейчас Сириусу кажется, что именно этот нелепый млечный путь, забрызгавший Питеру нос и скулы за летние каникулы, и есть корень мирового зла. Точка, в которой ничерта ничего не сходится, незамысловатая деталь, выбивающая одним своим видом из привычной колеи.
«А я ведь тебя вызубрил наизусть, — мысленно сокрушается Блэк, отворачиваясь к окну. Где-то на улице хлещет ливень, и небо расплывается лиловыми и темно-серыми потеками грозовых туч. Бурая кромка Запретного леса пропадает в пелене густого тумана. — Меня уже почти-почти от тебя тошнило».
Почти.
Но теперь есть эти веснушки, крошечные пигментные пятнышки, концентрированно осевшие на крыльях питеровского носа, и Блэк немедленно, будто не нашел ничего лучше, в них влюбляется. Он прекрасно понимает, что когда зазубрит их, нарисует на полях конспектов тысячи карт и путеводителей по веснушкам, когда узнает их количество, когда его будет воротить от одного их вида, неминуемо появится что-нибудь новое.
Сириус уже влюблялся в серый растянутый свитер с катышками и дырками для больших пальцев на рукавах. Влюблялся в маггловские «Мальборо», к которым Питер пристрастился летом четвертого курса в родном Ист-энде, унылом отшибе Лондона, с его кричащей бедностью, стонущими от давки домами и небом, утонувшем в производственном смоге. Влюблялся в ломающийся голос Питера, сопутствующие этому надсадные хрип и кашель, над которыми ржал Джеймс, пихая Сириуса в бок и с театральным удивлением шепча — «Хвостик становится мужчиной». Влюблялся в длинные пальцы, водящие по черновикам мародерской карты, задумчивую складку между светлых бровей. Да во что он только не влюблялся, даже в мокрую простынь, говорящую о том, что ночью Питер дрочил.
Сириус прекрасно отслеживает устрашающую тенденцию влюбленностей, но от мыслей об этом его все равно, как в первый раз, прошибает холодный пот, каждый чертов раз он злится и негодует, со смаком проезжается ударной дозой ненависти по веснушкам, по свитерам и сигаретам, по аутсайдерским замашкам и амплуа тихони.
Его безумно напрягает собственная влюбчивость, которую не выбить ни квиддичем, ни мыслями о девчонках, которые все равно не дают, ни учебой, ни даже мародерскими затеями и выходками.
— Эй, Бродяга, прогуляемся мимо Эванс? — отвлекает его Джеймс, взбудоражено мельтеша перед глазами. — Типа мы такие по делам шли, а тут такая она, и мы такие типа «нифига себе, вот это встреча».
— Ага… — вяло отзывается Сириус, позволяя взгляду на сотую долю дольше нужного продержаться на ядерном взрыве веснушек, на безучастных глазах Питера, обсуждающего с Ремусом вполголоса грядущее полнолуние.
Они расходятся — Хвост и Лунатик бредут по коридору в сторону башни, перекинув ремни портфелей через плечо, а Бродяга и Сохатый вприпрыжку направляются к выходу из замка. Вприпрыжку потому, что у Джеймса отказывает та часть мозга, что отвечает за адекватное поведение и способность к прямохождению, когда речь заходит об Эванс.
Иногда Сириус всерьез задумывается, сопровождал бы его так же Джеймс, если бы Блэк начал носиться по всему замку за Питером?
«Эй, Сохатый, прогуляемся мимо Петтигрю? Типа мы такие по делам шли, а тут такой он, и мы такие типа нифига себе, вот это встреча, как же мы так встретились в десять на десять метров спальни?»
Мерлин упаси.
Ладно, стоит рассуждать здраво, у Питера веснушки, и что с того? Сойдут, поблекнут к зиме. Но Сириус все равно после двух недель размышлений уточняет у Питера, склонившись к нему за завтраком:
— Может, их можно чарами свести? Или кремом замазать? Есть всякие девчачьи примочки и хитрости.
Петтигрю отрывается от задумчивого разглядывания омлета со спаржей в своей тарелке и очень серьезно спрашивает:
— Сириус, ты дебил?
Иногда Блэк думает, что так и есть.
Иногда думает с нервозностью и опаской, что однажды незамысловатая цепочка влюбленностей может привести к фатальной ошибке вроде сильной, по уши, влюбленности в самого Питера.
Но пока… пока у Питера веснушчатый нос.
У Питера тщедушное телосложение, худосочные бедра, кривоватые коленки и нескладные длинные руки. Что на него ни надень, все будет сидеть смешно — что официальная мантия, что джинсы с рубашкой.
У него острый кадык, торчащий под тоненькой бледной кожицей.
У него сутулые плечи, извечные позы смертельно скучающего человека и выводящая из себя манера припадать на левую ногу, когда просят встать ровно.
Но самое главное — у Питера. Его гребаные. Веснушки.
И сейчас Сириусу кажется, что именно этот нелепый млечный путь, забрызгавший Питеру нос и скулы за летние каникулы, и есть корень мирового зла. Точка, в которой ничерта ничего не сходится, незамысловатая деталь, выбивающая одним своим видом из привычной колеи.
«А я ведь тебя вызубрил наизусть, — мысленно сокрушается Блэк, отворачиваясь к окну. Где-то на улице хлещет ливень, и небо расплывается лиловыми и темно-серыми потеками грозовых туч. Бурая кромка Запретного леса пропадает в пелене густого тумана. — Меня уже почти-почти от тебя тошнило».
Почти.
Но теперь есть эти веснушки, крошечные пигментные пятнышки, концентрированно осевшие на крыльях питеровского носа, и Блэк немедленно, будто не нашел ничего лучше, в них влюбляется. Он прекрасно понимает, что когда зазубрит их, нарисует на полях конспектов тысячи карт и путеводителей по веснушкам, когда узнает их количество, когда его будет воротить от одного их вида, неминуемо появится что-нибудь новое.
Сириус уже влюблялся в серый растянутый свитер с катышками и дырками для больших пальцев на рукавах. Влюблялся в маггловские «Мальборо», к которым Питер пристрастился летом четвертого курса в родном Ист-энде, унылом отшибе Лондона, с его кричащей бедностью, стонущими от давки домами и небом, утонувшем в производственном смоге. Влюблялся в ломающийся голос Питера, сопутствующие этому надсадные хрип и кашель, над которыми ржал Джеймс, пихая Сириуса в бок и с театральным удивлением шепча — «Хвостик становится мужчиной». Влюблялся в длинные пальцы, водящие по черновикам мародерской карты, задумчивую складку между светлых бровей. Да во что он только не влюблялся, даже в мокрую простынь, говорящую о том, что ночью Питер дрочил.
Сириус прекрасно отслеживает устрашающую тенденцию влюбленностей, но от мыслей об этом его все равно, как в первый раз, прошибает холодный пот, каждый чертов раз он злится и негодует, со смаком проезжается ударной дозой ненависти по веснушкам, по свитерам и сигаретам, по аутсайдерским замашкам и амплуа тихони.
Его безумно напрягает собственная влюбчивость, которую не выбить ни квиддичем, ни мыслями о девчонках, которые все равно не дают, ни учебой, ни даже мародерскими затеями и выходками.
— Эй, Бродяга, прогуляемся мимо Эванс? — отвлекает его Джеймс, взбудоражено мельтеша перед глазами. — Типа мы такие по делам шли, а тут такая она, и мы такие типа «нифига себе, вот это встреча».
— Ага… — вяло отзывается Сириус, позволяя взгляду на сотую долю дольше нужного продержаться на ядерном взрыве веснушек, на безучастных глазах Питера, обсуждающего с Ремусом вполголоса грядущее полнолуние.
Они расходятся — Хвост и Лунатик бредут по коридору в сторону башни, перекинув ремни портфелей через плечо, а Бродяга и Сохатый вприпрыжку направляются к выходу из замка. Вприпрыжку потому, что у Джеймса отказывает та часть мозга, что отвечает за адекватное поведение и способность к прямохождению, когда речь заходит об Эванс.
Иногда Сириус всерьез задумывается, сопровождал бы его так же Джеймс, если бы Блэк начал носиться по всему замку за Питером?
«Эй, Сохатый, прогуляемся мимо Петтигрю? Типа мы такие по делам шли, а тут такой он, и мы такие типа нифига себе, вот это встреча, как же мы так встретились в десять на десять метров спальни?»
Мерлин упаси.
Ладно, стоит рассуждать здраво, у Питера веснушки, и что с того? Сойдут, поблекнут к зиме. Но Сириус все равно после двух недель размышлений уточняет у Питера, склонившись к нему за завтраком:
— Может, их можно чарами свести? Или кремом замазать? Есть всякие девчачьи примочки и хитрости.
Петтигрю отрывается от задумчивого разглядывания омлета со спаржей в своей тарелке и очень серьезно спрашивает:
— Сириус, ты дебил?
Иногда Блэк думает, что так и есть.
Иногда думает с нервозностью и опаской, что однажды незамысловатая цепочка влюбленностей может привести к фатальной ошибке вроде сильной, по уши, влюбленности в самого Питера.
Но пока… пока у Питера веснушчатый нос.
Страница 1 из 2
