Фандом: Вселенная Элдерлингов. О влюблённом драконе и его хранителе.
Добавить в моё избранное
6 мин, 6 сек 6250
— Мне надоели речные свиньи. Они жилистые, и мясо у них жёсткое.
— Охоться сам. Сейчас ты можешь себе это позволить, — сказал я.
Конечно, он обиделся, но от ужина отказываться не стал. За время нашего путешествия Шут вырос, набрал вес и перестал походить на полудохлого жеребёнка. Его короткие лапы окрепли и без труда выносили вес тела, крылья походили на два прочных паруса, а чешуя из грязно-серой стала белоснежной и твёрдой; от её блеска на солнце болели глаза.
Больше всего изменился характер Шута: если раньше он щерил зубы, когда я пытался приблизиться к нему, то теперь с удовольствием принимал от меня всё, что я ему давал, и с каждым разом требовал большего. По правде говоря, меня это пугало.
— Ты мой хранитель и обязан заботиться обо мне. — Закончив с трапезой, Шут лёг на землю, положив на лапы массивную голову, и пристально взглянул на меня.
Я отвернулся, стараясь не смотреть ему в глаза. В прошлый раз это закончилось тем, что он едва меня не сожрал. Сам же Шут всё отрицал и уверял, что всего лишь хотел удобнее устроить меня на ночёвку.
— Заботиться, а не потакать всем твоим прихотям!
— Что тебе не нравится? Разве ты не счастлив служить такому мудрому и прекрасному дракону, как я? — вкрадчиво спросил Шут.
— Нет, — честно ответил я.
Мне вообще не хотелось никому служить — слишком многим пришлось заплатить в прошлом за эту сомнительную честь. Отправляясь в роли охотника в это опасное путешествие, я надеялся наконец-то освободиться от всех обязательств и долгов. Кто же знал, что я повстречаю слабого болезненного дракона и из жалости стану о нём заботиться. Кто же знал, что дракон переживёт путешествие и привяжется к своему хранителю.
— Нет? — переспросил Шут, а затем сделал рывок и прижал меня лапой к земле.
Не сильно, но ощутимо. Не раня — играясь, что было не менее унизительным.
— Отпусти меня! — потребовал я, всё же попробовав оттолкнуть когтистую лапу, на что Шут лишь фыркнул и улёгся рядом. Дракон был гораздо больше и сильнее меня, но редко это показывал. Куда больше ему нравились словесные перепалки.
— Нет.
— Почему?
— Вдруг тебя съедят или ты споткнёшься и свернёшь шею, отойдя ночью по нужде в кусты? Где мне в этой глуши искать ещё одного хранителя? И кто будет для меня охотиться? В конце концов, я уже притерпелся к твоим отвратительным манерам, вечному унынию и запаху. У меня совершенно нет желания заново к кому-то привыкать.
Замолчав, Шут закрыл глаза, тем самым показывая, что разговор закончен и возражения не принимаются. Всё, что оставалось, — надеяться, что дракон ночью не раздавит меня и не съест, приняв за ужасно невкусную, но сытную речную свинью.
Утро началось с разминки затёкшего за ночь тела и жалоб голодного Шута. Я не разговаривал с ним, сердясь за вчерашнюю выходку. Позавтракав, отправился на охоту, надеясь за привычной работой справиться с охватившим меня раздражением.
Так дальше продолжаться не могло. Отношение Шута ко мне с каждым днём всё больше и больше пугало. Другие драконы тоже по своему были привязаны к своим хранителям, но ни один из них так ревностно не охранял человека и не ревновал его к другим людям.
Я вспомнил, как Джерд однажды предложила разделить мне с ней постель. Не то чтобы это было неожиданно — за время путешествия в Кельсингру она по очереди переспала почти со всеми мужчинами, сопровождающими драконов. Удивило другое: Шут едва не растерзал её. Если бы не вмешательство Меркора и других драконов, у нас стало бы на одного хранителя меньше.
Шут тогда, рыча и плюясь ядом, сказал:
— Мой хранитель. Никому не отдам.
И после этого он начал чудить: вспышки раздражения сменялись холодом, словесные пикировки — захватывающими историями о Элдерлингах, живших столетия назад, равнодушие — почти болезненным желанием не отпускать от себя ни на шаг.
Единственное, что оставалось прежним, — то, что Шут так и не смог научиться летать. Трудно сказать, кого это тяготило больше: меня или его.
На охоте мне удалось подстрелить животное, чем-то похожее на оленя, только без рогов. Оно было достаточно большим, чтобы утолить первый голод дракона и дать мне время продолжить охоту, — так я думал, возвращаясь в лагерь.
По пути меня отвлек шум, похожий на хлопанье крыльев. Посмотрев на небо, я не поверил своим глазам: в воздухе парил дракон. Его чешуя казалась ослепительно-белоснежной, а крылья настолько невесомыми и прозрачными, что чем-то напоминали мне крылья стрекозы.
Это был Шут, и он был прекрасен.
Прошло три дня. Шут, научившись летать, покинул лагерь и отправился на север. Сначала я облегчённо вздохнул, затем начал волноваться, а после — тосковать. Шут обрёл крылья и больше не нуждался во мне. Всё, что мне оставалось, — смириться с этим.
— Охоться сам. Сейчас ты можешь себе это позволить, — сказал я.
Конечно, он обиделся, но от ужина отказываться не стал. За время нашего путешествия Шут вырос, набрал вес и перестал походить на полудохлого жеребёнка. Его короткие лапы окрепли и без труда выносили вес тела, крылья походили на два прочных паруса, а чешуя из грязно-серой стала белоснежной и твёрдой; от её блеска на солнце болели глаза.
Больше всего изменился характер Шута: если раньше он щерил зубы, когда я пытался приблизиться к нему, то теперь с удовольствием принимал от меня всё, что я ему давал, и с каждым разом требовал большего. По правде говоря, меня это пугало.
— Ты мой хранитель и обязан заботиться обо мне. — Закончив с трапезой, Шут лёг на землю, положив на лапы массивную голову, и пристально взглянул на меня.
Я отвернулся, стараясь не смотреть ему в глаза. В прошлый раз это закончилось тем, что он едва меня не сожрал. Сам же Шут всё отрицал и уверял, что всего лишь хотел удобнее устроить меня на ночёвку.
— Заботиться, а не потакать всем твоим прихотям!
— Что тебе не нравится? Разве ты не счастлив служить такому мудрому и прекрасному дракону, как я? — вкрадчиво спросил Шут.
— Нет, — честно ответил я.
Мне вообще не хотелось никому служить — слишком многим пришлось заплатить в прошлом за эту сомнительную честь. Отправляясь в роли охотника в это опасное путешествие, я надеялся наконец-то освободиться от всех обязательств и долгов. Кто же знал, что я повстречаю слабого болезненного дракона и из жалости стану о нём заботиться. Кто же знал, что дракон переживёт путешествие и привяжется к своему хранителю.
— Нет? — переспросил Шут, а затем сделал рывок и прижал меня лапой к земле.
Не сильно, но ощутимо. Не раня — играясь, что было не менее унизительным.
— Отпусти меня! — потребовал я, всё же попробовав оттолкнуть когтистую лапу, на что Шут лишь фыркнул и улёгся рядом. Дракон был гораздо больше и сильнее меня, но редко это показывал. Куда больше ему нравились словесные перепалки.
— Нет.
— Почему?
— Вдруг тебя съедят или ты споткнёшься и свернёшь шею, отойдя ночью по нужде в кусты? Где мне в этой глуши искать ещё одного хранителя? И кто будет для меня охотиться? В конце концов, я уже притерпелся к твоим отвратительным манерам, вечному унынию и запаху. У меня совершенно нет желания заново к кому-то привыкать.
Замолчав, Шут закрыл глаза, тем самым показывая, что разговор закончен и возражения не принимаются. Всё, что оставалось, — надеяться, что дракон ночью не раздавит меня и не съест, приняв за ужасно невкусную, но сытную речную свинью.
Утро началось с разминки затёкшего за ночь тела и жалоб голодного Шута. Я не разговаривал с ним, сердясь за вчерашнюю выходку. Позавтракав, отправился на охоту, надеясь за привычной работой справиться с охватившим меня раздражением.
Так дальше продолжаться не могло. Отношение Шута ко мне с каждым днём всё больше и больше пугало. Другие драконы тоже по своему были привязаны к своим хранителям, но ни один из них так ревностно не охранял человека и не ревновал его к другим людям.
Я вспомнил, как Джерд однажды предложила разделить мне с ней постель. Не то чтобы это было неожиданно — за время путешествия в Кельсингру она по очереди переспала почти со всеми мужчинами, сопровождающими драконов. Удивило другое: Шут едва не растерзал её. Если бы не вмешательство Меркора и других драконов, у нас стало бы на одного хранителя меньше.
Шут тогда, рыча и плюясь ядом, сказал:
— Мой хранитель. Никому не отдам.
И после этого он начал чудить: вспышки раздражения сменялись холодом, словесные пикировки — захватывающими историями о Элдерлингах, живших столетия назад, равнодушие — почти болезненным желанием не отпускать от себя ни на шаг.
Единственное, что оставалось прежним, — то, что Шут так и не смог научиться летать. Трудно сказать, кого это тяготило больше: меня или его.
На охоте мне удалось подстрелить животное, чем-то похожее на оленя, только без рогов. Оно было достаточно большим, чтобы утолить первый голод дракона и дать мне время продолжить охоту, — так я думал, возвращаясь в лагерь.
По пути меня отвлек шум, похожий на хлопанье крыльев. Посмотрев на небо, я не поверил своим глазам: в воздухе парил дракон. Его чешуя казалась ослепительно-белоснежной, а крылья настолько невесомыми и прозрачными, что чем-то напоминали мне крылья стрекозы.
Это был Шут, и он был прекрасен.
Прошло три дня. Шут, научившись летать, покинул лагерь и отправился на север. Сначала я облегчённо вздохнул, затем начал волноваться, а после — тосковать. Шут обрёл крылья и больше не нуждался во мне. Всё, что мне оставалось, — смириться с этим.
Страница 1 из 2
