Янтарь

Все те дни, что он находился в деревне и её окрестностях, нельзя было найти ни малейшего намёка на заказ для ведьмака — если не считать той нелепости с перемирием между людьми и водяными. Ну, это-то в итоге удалось сбагрить Геральту — благо, на достойную награду тут претендовать вряд ли получилось бы. Но в те послевоенные времена, когда почти в каждом большом селе страдали от падальщиков или ещё кого похуже, в этих местах всё было глухо. До этого дня, до этого самого момента, когда перед Беренгаром появилась полуденница и начала говорить какую-то белиберду. Полный, абсолютно бессмысленный бред. Что-то про малину для возлюбленного…

— … Ты не видел мой платок? — всё ещё продолжала она. — Я его потеряла…

— Я поищу, — ответил Беренгар больше от неожиданности, нежели от желания помочь или успокоить существо.

— Спасибо тебе, путник… — голос доносился уже сзади, ибо ведьмак, больше на рефлексах, постарался отойти подальше. Наличие полуденницы воспринималось здесь, среди полей и поросших кустарником оврагов столь неправильным, что в него не верилось. Всё ещё не верилось. Настолько, что лишь после нескольких шагов Беренгар вспомнил: все разговоры полуденниц и полуночниц посвящены, как правило, тем мыслям, что волновали их перед смертью. По крайней мере, до тех пор, пока они не осознают факт собственной смерти — и убить их до этого момента тоже очень тяжело, можно разве что только отогнать на время. И зачем он здесь вообще оказался?

Нет, причина, по которой он двинулся сюда, в поля, была до безумия проста — разбогатеть на заказах возможности не было, а для того чтобы двинуться куда подальше, стоило хоть немного подзаработать — и не как батрак, конечно. Это в сытом и добром Темноводье ему могли предоставить еду (и даже ночлег — но от последнего он обычно отказывался для экономии) за гроши, а в более привычных городах и поселениях попытались бы содрать всё до последнего медяка. Впрочем, почему в привычных? С его прихода сюда прошло всего ничего времени, а уже стало казаться сомнительным само существование в той же стране таких полярных мест, как Темноводье и предместья Вызимы — а ведь присутствие здесь Абигайл было тому подтверждением. И кстати, на ней-то он и хотел немного подзаработать. Ведьме нужны были разного рода травы, лепестки мирта, цветы и стебли бурой твири и прочие ингредиенты растительного происхождения, для зелий и не только. Да и самому Беренгару оно не помешало бы, хотя кого спроси, не поверил бы: не ведьма собирает травы для продажи ведьмаку, а строго наоборот. Нонсенс! Собственно, и здесь, возле оврага, недалеко от утёса, расположенного к востоку от разрушенной мельницы, он задержался, чтобы собрать едва расцветшую твирь, когда наткнулся на полуденницу. А теперь — медленно шёл обратно.

Если брать в расчёт малину для возлюбленного… погибла девушка, ставшая полуденницей, здесь, возле малинника, собирая ягоды. Платок она могла обронить как ещё до смерти, так и непосредственно, можно сказать, в процессе. Что же касалось её личности или личности возлюбленного, утверждать наверняка было ничего нельзя, но у Беренгара были очень плохие предчувствия. Он вспомнил купца из Ковира, приехавшего сюда и собиравшегося жениться на девушке из местных… как там было его имя? Точно, Юлиан. А девушку звали Алиной, она была статной, с двумя пышными светлыми косами… Беренгар оглянулся. Полуденница всё ещё суетилась на месте — безо всякой пользы, как это и случается обычно после смерти, — и светлые её косы колыхались туда-сюда. Только светящиеся не то золотом, не то янтарём, как в медальоне, золотые глаза на абсолютно мёртвом, страшном лице оставались странно спокойными…

Ему вдруг представились такие же искры, летящие из-под соломенных крыш, покрытых чёрно-белым дымом, запах гари, пепел вместо полей, такие же мёртвые, украшенные пурпурными каплями крови лица, запах разложения… миг — и видение пропало. Вокруг всё ещё были пшеничные поля, сзади оставался поросший малиной овраг, сбоку — небольшой утёс с сухим деревом на вершине, разрушенная мельница, тоже мирная, след совсем уж давних времён — теперь-то муку мололи прямо возле деревни. И над всем этим — чистое синее небо, без единого облачка, из-за чего чудище до сих пор казалось галлюцинацией, миражом, что поджидает путника в пустыне, который, казалось бы, близко, но на самом деле находится в каком-то параллельном, не пересекающимся с реальностью мире, который только и может, что соблазнять желанными или пугать страшными картинами того, что впереди. Его внезапно пробрал озноб, в этот жаркий летний день, такой, когда подолгу не заходишь в тень, начинаешь плавиться — озноб. Словно вокруг была бескрайняя холодная пустыня, покрытая не спелыми злаками, а не то снегом, не то пеплом, оставшимся от бескрайних пожарищ. Возможно, болезнь, иллюзия? Неожиданно отчётливо ощущались, словно тиканье настенных часов в доме Калькштейна, отголоски ударов сердца.