Фандом: Гарри Поттер. Каждый мнит себя гроссмейстером в партии жизни, а на деле всего лишь пешка в чьих-то умелых руках.
Добавить в моё избранное
23 мин, 3 сек 1649
Время в Азкабане тянется то невыносимо медленно, то наоборот спешит, ускоряясь до абсурдности, когда кажется, что между приходами дементоров прошли считаные минуты, и тело, только-только отошедшее от всепоглощающего ужаса, вновь выгибается на стертых временем плитах. Колкие мурашки пробегают по коже, неровности пола впиваются в израненные, извивающиеся от фантомной боли тела, а волшебники, некогда бывшие гордыми и могущественными, кричат, срывая глотки, исцарапывая пальцы о безмолвный камень. В такие минуты кажется, что стены неприступной твердыни дышат в такт мучениям своих пленников, что дементоры, протягивая костлявые руки, стараются вовсе не для себя, а для острова, желая наполнить его эманациями мучений до самого верха, чтобы страдания, если бы их можно было увидеть, перехлестнулись через обрывистые стены и ушли на самое дно Северного моря, до самых глубин преисподней, существуй она на самом деле.
Белле не спится вот уже которую ночь. Кажется, стоит закрыть глаза — и непременно начнется кошмар, поглощающий ее разум капля за каплей. Иногда она считает про себя до тысячи, иногда классифицирует бесполезные сейчас темномагические заклинания, упиваясь страданиями выдуманных жертв. Иногда ей кажется, что в той жизни, которая была у нее раньше, она и сама была чем-то сродни дементору, ведь не могут же нормальным людям нравиться чужие страдания, верно? Она задумчиво усмехается, наматывая на палец спутанные локоны, и мечтает, как вновь окажется на свободе, подле своего господина.
Что снится Рудольфусу Лестрейнджу, не знает даже он сам. Его сны всегда темны и спокойны. Очень редко он видит безвольные тела своих жертв, но они не тревожат его, не взывают к нему, только молча смотрят, прожигая взглядами, а он смеется, словно хочет сказать: «Что вы можете мне сделать? Я все еще жив, а вы давно мертвы», и на этом он всегда просыпается под хриплый хохот, вырывающийся из простуженного горла. И тогда он замирает, прислушиваясь к тому, что творится в соседней камере, где — он точно знает — сидит веселый Антонин, для которого даже дементоры — прекрасный повод позубоскалить.
Антонин смеется больше по привычке: уж поздно бороться с нею, когда ты вырос. Ему кажется, что так даже угрюмые стены становятся чуть светлее, а затхлый воздух — чище. Если поднапрячь воображение, можно представить, что он находится в живописной пещере, из которой абсолютно точно есть выход, главное — его найти и не потеряться в извилистых закоулках каменных гротов. Антонин пока еще умеет мечтать, и поэтому в его снах всегда шумят деревья, звонко бегут ручьи, а за поворотом непременно ждет давно покинувшая этот мир Майя. Ее смех подобен звуку рождественских колоколов, хрустальный звон которых разносится над заметенными снегом домами, вторя его баритону. Он словно наяву слышит ее голос, чувствует ее руки на своих плечах и знает, что когда обернется, она будет стоять за его спиной, полная света и тепла. Но Антонин боится оборачиваться, ведь всегда есть вероятность, что за спиной никого нет, только пустота и безмолвие. И если так, то найдет ли он в себе силы смеяться вновь и каждый раз выкарабкиваться из пучин кошмаров?
Барти дано уже перестал надеяться. Он кашляет и ждет, когда придет его время, чтобы вырваться на свободу, пусть даже она и наступит только после его смерти. Ему все равно, он устал и сдался. Дементоры чувствуют это и лишний раз не подходят к его камере, словно брезгуют таким слабаком, как он. Серые дни для него слились в один нескончаемый поток, которому нет начала и нет конца. Кажется, его альфа все еще находится в зале суда, когда отец недрогнувшим голосом зачитывал приговор, или, быть может, это была омега его жизни? Барти путается в этом. Иногда он забывается настолько, что еда, приносимая тюремщиком, так и остается лежать нетронутой в миске. Барти слаб и ждет освобождения.
Алекто думает о том, чего лишилась. Она слышит, как натужно кашляет Крауч по ночам, и молится, лишь бы не подхватить ничего опасного от него. Аккуратистка по жизни, она с трудом переносит условия заключения, ведь не для этого мать вложила столько сил и труда в ее воспитание, не для этого она исколола себе все пальцы в юности, чтобы гнить заживо в стенах Азкабана. Ей страшно, когда приходят дементоры: с ними приходит отчаянная тоска по дому, по теплому пледу, брошенному на веранде, по комнате, где так уютно горит огонь. Иногда, проваливаясь в спасительное забытье, Алекто видит свой дом, ощущает пальцами простую керамическую чашку, подаренную братом на пятнадцатилетие, и вспоминает его самого: высокого, улыбчивого, несокрушимого. А потом сон уходит, и она понимает, что вот уже второй год подряд не видит никого, кроме опостылевшей рожи тюремщика, меланхоличного Басти Лестрейнджа, сидящего в камере напротив, да закутанных в тряпье фигур дементоров. И если тюремщика она еще готова терпеть, то от соседства с дементорами отказалась бы с удовольствием.
Для Амикуса эти годы похожи на вокзал ожидания.
Белле не спится вот уже которую ночь. Кажется, стоит закрыть глаза — и непременно начнется кошмар, поглощающий ее разум капля за каплей. Иногда она считает про себя до тысячи, иногда классифицирует бесполезные сейчас темномагические заклинания, упиваясь страданиями выдуманных жертв. Иногда ей кажется, что в той жизни, которая была у нее раньше, она и сама была чем-то сродни дементору, ведь не могут же нормальным людям нравиться чужие страдания, верно? Она задумчиво усмехается, наматывая на палец спутанные локоны, и мечтает, как вновь окажется на свободе, подле своего господина.
Что снится Рудольфусу Лестрейнджу, не знает даже он сам. Его сны всегда темны и спокойны. Очень редко он видит безвольные тела своих жертв, но они не тревожат его, не взывают к нему, только молча смотрят, прожигая взглядами, а он смеется, словно хочет сказать: «Что вы можете мне сделать? Я все еще жив, а вы давно мертвы», и на этом он всегда просыпается под хриплый хохот, вырывающийся из простуженного горла. И тогда он замирает, прислушиваясь к тому, что творится в соседней камере, где — он точно знает — сидит веселый Антонин, для которого даже дементоры — прекрасный повод позубоскалить.
Антонин смеется больше по привычке: уж поздно бороться с нею, когда ты вырос. Ему кажется, что так даже угрюмые стены становятся чуть светлее, а затхлый воздух — чище. Если поднапрячь воображение, можно представить, что он находится в живописной пещере, из которой абсолютно точно есть выход, главное — его найти и не потеряться в извилистых закоулках каменных гротов. Антонин пока еще умеет мечтать, и поэтому в его снах всегда шумят деревья, звонко бегут ручьи, а за поворотом непременно ждет давно покинувшая этот мир Майя. Ее смех подобен звуку рождественских колоколов, хрустальный звон которых разносится над заметенными снегом домами, вторя его баритону. Он словно наяву слышит ее голос, чувствует ее руки на своих плечах и знает, что когда обернется, она будет стоять за его спиной, полная света и тепла. Но Антонин боится оборачиваться, ведь всегда есть вероятность, что за спиной никого нет, только пустота и безмолвие. И если так, то найдет ли он в себе силы смеяться вновь и каждый раз выкарабкиваться из пучин кошмаров?
Барти дано уже перестал надеяться. Он кашляет и ждет, когда придет его время, чтобы вырваться на свободу, пусть даже она и наступит только после его смерти. Ему все равно, он устал и сдался. Дементоры чувствуют это и лишний раз не подходят к его камере, словно брезгуют таким слабаком, как он. Серые дни для него слились в один нескончаемый поток, которому нет начала и нет конца. Кажется, его альфа все еще находится в зале суда, когда отец недрогнувшим голосом зачитывал приговор, или, быть может, это была омега его жизни? Барти путается в этом. Иногда он забывается настолько, что еда, приносимая тюремщиком, так и остается лежать нетронутой в миске. Барти слаб и ждет освобождения.
Алекто думает о том, чего лишилась. Она слышит, как натужно кашляет Крауч по ночам, и молится, лишь бы не подхватить ничего опасного от него. Аккуратистка по жизни, она с трудом переносит условия заключения, ведь не для этого мать вложила столько сил и труда в ее воспитание, не для этого она исколола себе все пальцы в юности, чтобы гнить заживо в стенах Азкабана. Ей страшно, когда приходят дементоры: с ними приходит отчаянная тоска по дому, по теплому пледу, брошенному на веранде, по комнате, где так уютно горит огонь. Иногда, проваливаясь в спасительное забытье, Алекто видит свой дом, ощущает пальцами простую керамическую чашку, подаренную братом на пятнадцатилетие, и вспоминает его самого: высокого, улыбчивого, несокрушимого. А потом сон уходит, и она понимает, что вот уже второй год подряд не видит никого, кроме опостылевшей рожи тюремщика, меланхоличного Басти Лестрейнджа, сидящего в камере напротив, да закутанных в тряпье фигур дементоров. И если тюремщика она еще готова терпеть, то от соседства с дементорами отказалась бы с удовольствием.
Для Амикуса эти годы похожи на вокзал ожидания.
Страница 1 из 7
