Дорогой смерти

А то и вовсе душу выпивают. Пожиратели душ, мать их.

— И ты решил стать как они? — вдруг строго спросила бабка, выходя из-за спины узника. — Не стыдно?

— Я ж говорил, что дурак, — буркнул развалившийся неподалёку на траве кот.

— Я души не выпивал, — огрызнулся Долохов. — Убивать убивал, врать не буду.

— Чужие не выпивал, — проворчала бабка. — А со своей чего сделал? Ты погляди на него, — ткнула она пальцем в узника. — Ну, чисто нежить.

— Или зачарованный кто, — возразил кот.

— А разве ничего сделать нельзя? — с надеждой спросил Антонин. — Ну, чтобы он очнулся.

— Почему нельзя? — очень удивилась бабка. — Можно… а ты пока, — зыркнула она на него, — поди-ка, вон, полы мне помой. Да дров наколи, — она кивнула куда-то в сторону леса, и кот оживлённо подхватил:

— Я покажу!

Долохов хмыкнул, но пошел следом за котом. Доводилось ему и дрова колоть, причем по-маггловски, и полы мыть, и кашеварить.

— Инструмент хоть есть? — спросил он у кота. — Пила там, топор, а лучше колун?

Кот ухмыльнулся и повёл его к какому-то сарайчику, которого тоже тут не было прежде. Внутри обнаружились инструменты — да какие! Старые, ржавые и совершенно тупые. Кот, тряся пренебрежительно лапой, тронул аж коричневый от ржавчины топор и промурлыкал:

— Давненько никто бабке службу не служил. Почистить придётся, — сказал он — и вдруг протянул ему свою лапу. — И меня заодно, — он выпустил когти.

— Точильный камень где? — спросил его Долохов, ничуть не впечатлившись демонстрацией котовых когтей. — Сейчас все наточим. Терпеть не могу, когда оружие не в порядке. А уж лопата… Страх смотреть. Тупая, как наш министр магии.

Камень обнаружился в углу и больше напоминал заросший мхом валун. Но дело потихоньку пошло, и к закату Долохов успел и все инструменты почистить, и сложить целую поленницу дров, а еще наточить и даже отполировать кошачьи когти. День казался ему бесконечным — и когда солнце начало, наконец, клониться к земле, единственное, чего он хотел — это тихо сдохнуть.

— Хорошая работа, — услышал он бабкин голос. — Держи, — она протянула ему какую-то склянку. — Заслужил.

— Спасибо, — сказал Долохов, разглядывая подарок. — Что это за зелье?

— Вода живая, — укоризненно сообщил ему кот.

— Половину отдашь вон ему, — сказала бабка, указав на сидящего на поляне узника. — А половину сам выпьешь. И спать ложись.

— Предупредила бы ты его, — полувопросительно проговорил кот, но бабка махнула рукой:

— Хочешь — предупреди. Ты же помощник.

— Время твоё пришло, — сказал кот, внимательно глядя на Долохова. — Пора возвращаться.

— Куда возвращаться-то? — Криво усмехнулся Долохов. — Некуда. И не к кому, разве что к дементорам, то-то они порадуются.

— Ой, дурак, — вздохнула почему-то бабка. — Иван и есть.

— Рождаться тебе пора, — усмехнулся в усы кот. — Искупать свои смерти будешь. Смотри, — он сверкнул глазами, — в этот раз не вяжись со смертью. Хуже будет.

Антонин напоил живой водой безучастного ко всему узника, низко поклонился бабке и коту и выпил свою часть. Как ложился спать, он уже не помнил — ибо сразу очутился в темном, грязном и душном коридоре, из которого никак не мог найти выход.

Коридор вдруг начал пульсировать и, стиснув его со всех сторон, словно начал выталкивать его из себя — и Долохов вдруг отчаянно испугался. Там, куда его толкали, было НЕЧТО — и он категорически не хотел знать, что именно.

Он попытался сопротивляться — но все было бесполезно, какая-то сила толкала его вперед, больно сдавливая и не давая дышать — и вот, наконец, все закончилось.

Перед ним было смутно знакомое женское лицо, обрамлённое вьющимися каштановыми волосам — усталое, измученное и очень счастливое.

— У вас мальчик, миссис Уизли, — услышал Антонин. — Прекрасный здоровый мальчик.

— Хьюго, — прошептала женщина — и в тот момент, когда её руки коснулись его лица, Антонина Долохова больше не стало.

Остался крохотный новорождённый мальчишка, которого прижимала к своей груди счастливая Гермиона Грейнджер, ныне миссис Уизли.