Фандом: Гарри Поттер. История Антонина Долохова — примерно с середины 70-х гг. ХХ в.
Добавить в моё избранное
118 мин, 48 сек 14070
Долго, грязно и как-то уж очень жестоко: когда уцелевшие пятеро всё же забили двоих, дом буквально утопал в крови, и шаги Долохова по окровавленному полу сопровождало тихое мерзкое чавканье. Один из братьев был ещё жив — дышал, булькал, пуская алые пузыри горлом, Долохов остановился рядом с ним и прикончил простым Секо, перерезав горло от уха до уха.
— Уходим, — коротко приказал Долохов — и аппарировал последним. На полу так и остались уже схватывающиеся тоненькой плёнкой следы от его ботинок…
Ух, и напился же он в то утро. Зашёл в какой-то маггловский дом, оглушил хозяев — и долго мылся, потом постирал одежду, отмыл ботинки… уходя, стёр магглам память и снял заклятье. Нашёл перед этим у них бар, забрал оттуда неожиданную бутылку водки и полупустую — виски, рассовал по карманам куртки. На душе было не то чтобы муторно: приказ есть приказ, как могли — так и выполнили, но осадок неприятный остался. И домой идти было… со всей этой грязью в душе неправильно. Хотя и очень хотелось. Вдалеке — километрах, наверное, в полутора-двух — виднелся лес, туда-то Долохов и отправился, просто пешком. Долго ходил там, забрёл в самую чащу — сам удивился, что в Британии, оказывается, остались такие дремучие места — водку выпил, а к виски даже не прикоснулся. Конечно, он опьянел — устроился, в конце концов, прямо на земле: август, тепло — и уснул. Проснулся с тяжёлой и больной головой, но зато вполне трезвый, полил себе на лицо и руки из палочки — умылся, прополоскал рот… и, наконец, аппарировал домой.
К ней, к Янушке — и их четырёхлетнему сыну.
А она посмотрела на него — и, кажется, всё поняла. Усадила мальчика перед телевизором — их сыну тот ужасно нравился, правда, разрешали они ему смотреть его мало, но сегодня Алексу повезло — а сама без слов увела мужа в спальню, раздела его там, уложила — и легла рядом, так же без слов обняв его и положив его голову себе на грудь. Долохов лежал и слушал, как она дышит, как мерно бьётся её сердце — и думал, что давно уже пора увезти их с ребёнком подальше отсюда, и какая же дыра останется после этого в его жизни. А Ивана всё гладила и гладила его по голове, касалась время от времени губами его волос — и молчала… Он так и заснул в конце концов — а она осталась лежать, обнимая спящего мужа, нежно гладя тихонько его тёмные с проседью волосы.
Это было настолько глупо…
Он лежал, парализованный заклятьем, и смотрел, как они все к нему осторожно подходят, все так же не опуская палочек. Как их много-то… пожалуй, так даже не стыдно. Моуди — без кончика носа… прощальный подарок Эвана Розье. Высокий негр — Шеклболт, вроде? Ещё какой-то матерый оперативник — неплох был в бою, жаль, Долохов тогда промахнулся… как же его… Робардс, что ли? Две женщины… с бабами, когда они в ярости, драться плохо — никогда не просчитать, что они выкинут: Вэнс, кажется, ишь как глазами сверкает, и в синей мантии… нет не аурор, «ледяная» Боунс из департамента правопорядка — ну, эта понятно, эта за брата мстит и карьеру делает. Ещё какие-то мальчишки… трое, что ли? Или четверо? Получается… получается… сколько же? Голова гудела, и он никак не мог посчитать: выходило то семь, то десять… да даже если и семь — не стыдно. А ведь их было больше… кажется… вроде он всё же кого-то достал…
А ведь взяли его как зверя дикого: накрыли антиаппарационным куполом, когда он уже почти ушёл, и погнали плотным огнем, неспешно так, но уж очень уверенно. Как выследили? Кто и когда так удачно купол поставил? Уже не узнать… Дальше было лишь дело техники, разумеется: просто загнали его в какой-то сарай, он отбивался, как мог, но… Всегда ему не везло с парализующими, ещё в школе. Он и Авад опасался меньше — впрочем, ауроры их не использовали, хотя с легкой руки Крауча вполне могли. А это он просто не увидел — прилетело откуда-то сзади, где, как он думал, и не было никого. Или так неудачно от стены отскочило…
Да какая уже, в общем-то, разница.
Конец-то один…
Хотя нет — концов как раз два: дементоры или Азкабан. Хотя, говорят, там всё равно не живут долго, да и тварей этих чудовищных там хватает. И всё же…
Что бы он выбрал, если бы мог? Наверное, поцелуй — быстро… гнить медленно в камере — нет, это не для него. Оттуда ведь не выходят…
К вечеру в Азкабане становилось совсем уж невыносимо — и тогда он начинал петь. Он всегда любил романсы — и теперь вспомнил их все. Пел он всегда хорошо, и голос имел сильный — здесь, в Азкабане, это оказалось как нельзя к месту: его, кажется, слышали все, а некоторые даже подпевать пробовали, и незнание русского языка вовсе им не мешало. Чаще всего подхватывала Беллатрикс — у неё тоже был сильный голос, правда, то ли со слухом было не важно, то ли она просто внимания на это не обращала, но выходило жутко. Ещё и братец её к ней присоединялся — но тот выл ровно как дикий зверь, даже Долохова порой пробирало. Иногда кто-нибудь, не выдерживая, начинал истерично орать: «Да заткнитесь уже!
— Уходим, — коротко приказал Долохов — и аппарировал последним. На полу так и остались уже схватывающиеся тоненькой плёнкой следы от его ботинок…
Ух, и напился же он в то утро. Зашёл в какой-то маггловский дом, оглушил хозяев — и долго мылся, потом постирал одежду, отмыл ботинки… уходя, стёр магглам память и снял заклятье. Нашёл перед этим у них бар, забрал оттуда неожиданную бутылку водки и полупустую — виски, рассовал по карманам куртки. На душе было не то чтобы муторно: приказ есть приказ, как могли — так и выполнили, но осадок неприятный остался. И домой идти было… со всей этой грязью в душе неправильно. Хотя и очень хотелось. Вдалеке — километрах, наверное, в полутора-двух — виднелся лес, туда-то Долохов и отправился, просто пешком. Долго ходил там, забрёл в самую чащу — сам удивился, что в Британии, оказывается, остались такие дремучие места — водку выпил, а к виски даже не прикоснулся. Конечно, он опьянел — устроился, в конце концов, прямо на земле: август, тепло — и уснул. Проснулся с тяжёлой и больной головой, но зато вполне трезвый, полил себе на лицо и руки из палочки — умылся, прополоскал рот… и, наконец, аппарировал домой.
К ней, к Янушке — и их четырёхлетнему сыну.
А она посмотрела на него — и, кажется, всё поняла. Усадила мальчика перед телевизором — их сыну тот ужасно нравился, правда, разрешали они ему смотреть его мало, но сегодня Алексу повезло — а сама без слов увела мужа в спальню, раздела его там, уложила — и легла рядом, так же без слов обняв его и положив его голову себе на грудь. Долохов лежал и слушал, как она дышит, как мерно бьётся её сердце — и думал, что давно уже пора увезти их с ребёнком подальше отсюда, и какая же дыра останется после этого в его жизни. А Ивана всё гладила и гладила его по голове, касалась время от времени губами его волос — и молчала… Он так и заснул в конце концов — а она осталась лежать, обнимая спящего мужа, нежно гладя тихонько его тёмные с проседью волосы.
Это было настолько глупо…
Он лежал, парализованный заклятьем, и смотрел, как они все к нему осторожно подходят, все так же не опуская палочек. Как их много-то… пожалуй, так даже не стыдно. Моуди — без кончика носа… прощальный подарок Эвана Розье. Высокий негр — Шеклболт, вроде? Ещё какой-то матерый оперативник — неплох был в бою, жаль, Долохов тогда промахнулся… как же его… Робардс, что ли? Две женщины… с бабами, когда они в ярости, драться плохо — никогда не просчитать, что они выкинут: Вэнс, кажется, ишь как глазами сверкает, и в синей мантии… нет не аурор, «ледяная» Боунс из департамента правопорядка — ну, эта понятно, эта за брата мстит и карьеру делает. Ещё какие-то мальчишки… трое, что ли? Или четверо? Получается… получается… сколько же? Голова гудела, и он никак не мог посчитать: выходило то семь, то десять… да даже если и семь — не стыдно. А ведь их было больше… кажется… вроде он всё же кого-то достал…
А ведь взяли его как зверя дикого: накрыли антиаппарационным куполом, когда он уже почти ушёл, и погнали плотным огнем, неспешно так, но уж очень уверенно. Как выследили? Кто и когда так удачно купол поставил? Уже не узнать… Дальше было лишь дело техники, разумеется: просто загнали его в какой-то сарай, он отбивался, как мог, но… Всегда ему не везло с парализующими, ещё в школе. Он и Авад опасался меньше — впрочем, ауроры их не использовали, хотя с легкой руки Крауча вполне могли. А это он просто не увидел — прилетело откуда-то сзади, где, как он думал, и не было никого. Или так неудачно от стены отскочило…
Да какая уже, в общем-то, разница.
Конец-то один…
Хотя нет — концов как раз два: дементоры или Азкабан. Хотя, говорят, там всё равно не живут долго, да и тварей этих чудовищных там хватает. И всё же…
Что бы он выбрал, если бы мог? Наверное, поцелуй — быстро… гнить медленно в камере — нет, это не для него. Оттуда ведь не выходят…
К вечеру в Азкабане становилось совсем уж невыносимо — и тогда он начинал петь. Он всегда любил романсы — и теперь вспомнил их все. Пел он всегда хорошо, и голос имел сильный — здесь, в Азкабане, это оказалось как нельзя к месту: его, кажется, слышали все, а некоторые даже подпевать пробовали, и незнание русского языка вовсе им не мешало. Чаще всего подхватывала Беллатрикс — у неё тоже был сильный голос, правда, то ли со слухом было не важно, то ли она просто внимания на это не обращала, но выходило жутко. Ещё и братец её к ней присоединялся — но тот выл ровно как дикий зверь, даже Долохова порой пробирало. Иногда кто-нибудь, не выдерживая, начинал истерично орать: «Да заткнитесь уже!
Страница 14 из 33
