Дьяволы не мечтают

Сколько можно!» — поначалу чаще других это бывал Мальсибер, которому, похоже, не повезло оказаться в камере, разделяющий Блэков, но потом он затих и вообще перестал подавать признаки жизни, да и дементоры, сперва облюбовавшие его камеру больше других и собиравшиеся туда порой целой стаей, почти перестали его донимать. Они вообще со временем всё реже и реже наведывались к заключённым — видимо, у тех уже не осталось для них никакой еды. Но Долохова они порой навещали — когда ему вдруг снилась Ивана. Эти сны случались всегда внезапно, и он сам не знал, ждёт ли он их или боится — потому что сами они были сладкими, но приносили потом столько тоски и боли, что даже Долохов не выдерживал и рыдал как ребёнок… и дело было совсем не в дементорах, с чавкающими звуками впитывающих в себя то, что приносили ему эти сны. Дело было в той звериной тоске, что обрушивалась на него по пробуждению. Он знал, что никогда больше не увидит ни жену, ни детей — если всё-таки родилась эта девочка, которую она так хотела… знал — и только позволял себе верить, что она всё-таки будет счастлива и, может быть, даже вновь выйдет замуж… Странно, но он вовсе не ревновал — только пытался порою представить, каким мог бы быть этот второй её муж — и не мог, понимая не с радостью, а с отчаянием, что никакого другого мужа просто не может быть у его Иваны.

Глава 6

Боги, какой это был ад! Оставалось лишь пить. Он и запил — крепко, по-настоящему. Ни о какой службе, ни о каких боевых операциях речи уже не шло — какие операции под командованием безумца? А в том, что возродившийся Лорд безумен, у Долохова даже сомнений не было. Ни секунды. Вот как увидел его сразу же после Азкабана — так никаких и не осталось. Сидел тогда в ещё целом и вполне роскошном кабинете Малфоя — и понимал, что агония их всех ждет долгая — зато тяжёлая и мучительная. И как из кабинета вышел — так пить и начал. Потому что так лихо про… тут следовало бы вставить одно очень грубое славянское слово, но можно выразиться и иносказательно: потратить свою жизнь вот на это — и не просто свою, и не одну только жизнь! Где-то там… он сам не желал, хотя и очень, до воя просто хотел — знать, где — была она. Они… Его тайная — слава всем, всем богам, какие только есть в этом, том и какие там ещё есть мирах — жена, его сын и его дочка, которую он никогда не видел и уже не увидит. Родилась ли она? Какая она, эта девочка? Каким стал тот мальчик, которого он запомнил — ему ведь сейчас уже должно быть… двадцать, да. Двадцать лет… дьявол, он очень надеялся, что тот будет умнее, чем оказался в том же возрасте он сам. А о жене думать себе запретил — но сломался, когда получил с какой-то странной совой коротенькую записку, написанную по-русски знакомым почерком: «Они далеко — и в порядке. Девочка.» Один-единственный человек мог ему написать это… и написал.

А вскоре его убили… Долохов тогда сразу же сжёг записку — а вот с пеплом расстаться не смог, растёр его платком и таскал тот в кармане, связанный в тугой узел, наложив всякие защитные чары. Только этот пепел у него и остался… он когда впервые об этом подумал — пил и смеялся, что, мол, символично… Он вообще пил столь откровенно, что даже окружающие это заметили, так же, как и заметили, что и в рейды он теперь пьяным ходил — словно бы поскорей рвался к смерти, да та всё обходила и обходила его… он даже в Азкабан ещё раз умудрился попасть — и ему там даже слегка полегчало, как ни странно, потому что там было тихо и не было этого… пресмыкающегося. Правда, и водки не было тоже… Но Азкабан снова закончился — и Долохов оказался на своём старом месте. Он занялся тем же самым: пил, дрался — и снова пил, потом просыпался с диким похмельем (как раз сейчас он и познакомился с ним — прежде никогда до такого не доходило — то ли он был моложе, то ли… он знать ничего не желал ни о каких причинах, не встречался — и всё) и снова шёл драться… Но хуже похмелья была тоска — жуткая, раздирающая его изнутри, тоска по ней, по его навсегда потерянной женщине, по своим навсегда потерянным и так бездарно потраченным годам, по потерянной ещё до рождения и так никогда и не виданной родине… последнее было почти что смешно, и он даже смеялся — почему-то всегда в одиночестве. Он так и прожил те два… два с половиной года — в бессмысленных и бесконечных драках, густом алкогольном тумане, выгрызающей душу глухой тоске и Азкабанской камере, ставшей почти родной, и когда, наконец, Нарцисса Малфой поднялась и громко, на всю поляну сказала:

— Мёртв, — воспринял это как собственный приговор.

Потому что та жизнь, что теперь ему — да и всем им, только вот ему глубоко наплевать было на всех — предстояла, к дьяволу была ему не нужна.

Потом они долго шли — в школу. Ту самую чужую школу… кажется, он вяло удивился тому, что её так легко удалось взять, и подумал сквозь ставший привычным алкогольный туман, что Думштранг ни за что бы не пал так быстро … а потом и о том, как странно будет умереть в чужой школе.

А потом начался бой…