Фандом: Гарри Поттер. История Антонина Долохова — примерно с середины 70-х гг. ХХ в.
Добавить в моё избранное
118 мин, 48 сек 14080
Орал до хрипоты и сорванного голоса что-то бессвязное и очень злое, швырял в воду песок и трансфигурируемые из него же камни… заходил порой в холодную уже воду — по колено, а то и по пояс, его сбивало волнами с ног, он падал, трезвел от этого и вновь пил и снова лез в океан… Иногда, правда, он не кричал — говорил длинно и путанно, ругал сам себя грязно и отвратительно, а потом замолкал, лежал, глядя в небо, и кусал кулаки до крови.
А проснувшись, протрезвив себя и мучаясь от похмелья, он возвращался — тихий и почти умиротворенный, вновь чувствуя себя спокойным и почти что счастливым.
До следующего раза.
Что с этим делать — он не знал. То есть теоретически все как раз было предельно просто: нужно было найти какое-то дело, которое показалось бы ему если не стоящим, то хотя бы пристойным. Вот только практически ничего не выходило.
Ивана… понимала. И ничего не говорила — что тут скажешь, когда все ясно, а помочь нечем? Поэтому она делала то единственное, что могла: не замечала, помогая мужу сохранить хотя бы лицо. И только молилась порой, вспоминая, казалось бы, совершенно забытые бабушкины молитвы.
Не помогало.
И сложно сказать, чем бы все это кончилось: пресловутый год-то Антонин продержался бы, но ведь смена статуса ничего не изменила бы в его жизни — если бы одним поздним вечером в канун Дня Благодарения (очень, на его взгляд, странного праздника: он когда узнал про него — подумал, что, наверное, Лорду бы такая идея понравилась: устраивать день благодарности тем, кого потом перерезали, а остатки загнали в резервации. Славная благодарность… и сколько Александр, очень, на взгляд Антонина, забавно возмутившийся подобной формулировкой, не объяснял ему смысл и суть этого праздника, мнения своего Долохов не поменял, хотя и перестал спорить), сидя дома один (Ивана перед праздниками в самом буквальном смысле ночевала то в своем магазине, то у клиентов), не услышал, как очень тихо открылась дверь, пробежали по лестнице легкие шаги накануне приехавшей на праздники домой дочери — и как открылась и закрылась дверь в ее ванную комнату. Зашумела в душе вода… И, вроде бы, не было в этом ничего странного: ну пришла домой — поздно уже, в душ — и спать, но что-то насторожило его: то ли шаги эти не так звучали, то ли вода все лилась и лилась, а ведь обычно Алисии вполне хватало четверти часа… так или иначе, а в конце концов он подошел к двери, постоял, послушал — и постучал. Позвал:
— Алисия!
Нет ответа.
Что, в общем, было нормально: отношения у них так и не наладились после лета, и девушка в целом не слишком радостно реагировала на все попытки отца как-то попасть на ее территорию — а тут ванная…
И все же…
— Алисия! — позвал он настойчивее.
Тишина, только шум льющейся воды.
— Я сам войду, если не откроешь! — крикнул он, изводясь от непонятной тревоги: повода никакого не было, но все «чуйка», как он называл свою интуицию, просто криком кричала. — Я вхожу, — сказал он и просто плечом высадил дверь, даже не подумав о палочке и готовясь к возмущенному яростному воплю.
Ничего не случилось… Створки душевой были сдвинуты, и за ними, кроме звуков текущей воды было что-то еще… он никак не мог распознать, что, поэтому сказал:
— Я сейчас воду выключу и тебя открою, — подождал пару секунд, снял большое пушистое полотенце, отвернулся, раздвинул створки, не глядя выключил воду и кинул его куда-то вниз.
И наконец опознал звук.
Плач.
Антонин похолодел и, резко обернувшись, увидел сидящую на полу душевой Алисию, накрытую кинутым им полотенцем. Она сидела, обхватив колени руками и уткнув в них лицо, и когда он наклонился к ней и неловко коснулся мокрых волос, подняла голову, посмотрела на него красными припухшими от слез глазами — и вновь зарыдала. Он стоял, наклонившись к ней и не зная, как поступить дальше, лишь чувствуя настоятельную потребность сделать хоть что-нибудь, когда девушка снова подняла голову, посмотрела на отца… и вдруг протянула к нему руку. Он склонился к ней и через мгновенье уже обнимал её — впервые в жизни. Потом залез к ней, сел на мокрый пол рядом, а она всё плакала и плакала — сперва просто рядом, а он только гладил ее по голове и плечам, а потом подалась вперед и ткнулась лицом ему в грудь.
— Что мне сделать? — прошептал он, задыхаясь от страха за неё, ярости к тому, кто сделал с ней… что-то, и нежности, вроде бы совершенно неуместной сейчас. — Что мне сделать для тебя, маленькая?
— Не говорить, что ты был прав, — прошептала она — и зарыдала с удвоенной силой.
— Прав? — побелевшими губами повторил он.
— Папа, — вдруг сказала Алисия, поднимая на него красное зарёванное лицо — и опять зарыдала.
Он завернул ее в полотенце, подхватил на руки и отнес к ней в комнату — впервые вообще зайдя на эту запретную территорию, но даже не оглядевшись усадил на постель, сорвал одной рукой покрывало, за ним — одеяло, уложил ее, укутал — и остался сидеть с рядом ней.
А проснувшись, протрезвив себя и мучаясь от похмелья, он возвращался — тихий и почти умиротворенный, вновь чувствуя себя спокойным и почти что счастливым.
До следующего раза.
Что с этим делать — он не знал. То есть теоретически все как раз было предельно просто: нужно было найти какое-то дело, которое показалось бы ему если не стоящим, то хотя бы пристойным. Вот только практически ничего не выходило.
Ивана… понимала. И ничего не говорила — что тут скажешь, когда все ясно, а помочь нечем? Поэтому она делала то единственное, что могла: не замечала, помогая мужу сохранить хотя бы лицо. И только молилась порой, вспоминая, казалось бы, совершенно забытые бабушкины молитвы.
Не помогало.
И сложно сказать, чем бы все это кончилось: пресловутый год-то Антонин продержался бы, но ведь смена статуса ничего не изменила бы в его жизни — если бы одним поздним вечером в канун Дня Благодарения (очень, на его взгляд, странного праздника: он когда узнал про него — подумал, что, наверное, Лорду бы такая идея понравилась: устраивать день благодарности тем, кого потом перерезали, а остатки загнали в резервации. Славная благодарность… и сколько Александр, очень, на взгляд Антонина, забавно возмутившийся подобной формулировкой, не объяснял ему смысл и суть этого праздника, мнения своего Долохов не поменял, хотя и перестал спорить), сидя дома один (Ивана перед праздниками в самом буквальном смысле ночевала то в своем магазине, то у клиентов), не услышал, как очень тихо открылась дверь, пробежали по лестнице легкие шаги накануне приехавшей на праздники домой дочери — и как открылась и закрылась дверь в ее ванную комнату. Зашумела в душе вода… И, вроде бы, не было в этом ничего странного: ну пришла домой — поздно уже, в душ — и спать, но что-то насторожило его: то ли шаги эти не так звучали, то ли вода все лилась и лилась, а ведь обычно Алисии вполне хватало четверти часа… так или иначе, а в конце концов он подошел к двери, постоял, послушал — и постучал. Позвал:
— Алисия!
Нет ответа.
Что, в общем, было нормально: отношения у них так и не наладились после лета, и девушка в целом не слишком радостно реагировала на все попытки отца как-то попасть на ее территорию — а тут ванная…
И все же…
— Алисия! — позвал он настойчивее.
Тишина, только шум льющейся воды.
— Я сам войду, если не откроешь! — крикнул он, изводясь от непонятной тревоги: повода никакого не было, но все «чуйка», как он называл свою интуицию, просто криком кричала. — Я вхожу, — сказал он и просто плечом высадил дверь, даже не подумав о палочке и готовясь к возмущенному яростному воплю.
Ничего не случилось… Створки душевой были сдвинуты, и за ними, кроме звуков текущей воды было что-то еще… он никак не мог распознать, что, поэтому сказал:
— Я сейчас воду выключу и тебя открою, — подождал пару секунд, снял большое пушистое полотенце, отвернулся, раздвинул створки, не глядя выключил воду и кинул его куда-то вниз.
И наконец опознал звук.
Плач.
Антонин похолодел и, резко обернувшись, увидел сидящую на полу душевой Алисию, накрытую кинутым им полотенцем. Она сидела, обхватив колени руками и уткнув в них лицо, и когда он наклонился к ней и неловко коснулся мокрых волос, подняла голову, посмотрела на него красными припухшими от слез глазами — и вновь зарыдала. Он стоял, наклонившись к ней и не зная, как поступить дальше, лишь чувствуя настоятельную потребность сделать хоть что-нибудь, когда девушка снова подняла голову, посмотрела на отца… и вдруг протянула к нему руку. Он склонился к ней и через мгновенье уже обнимал её — впервые в жизни. Потом залез к ней, сел на мокрый пол рядом, а она всё плакала и плакала — сперва просто рядом, а он только гладил ее по голове и плечам, а потом подалась вперед и ткнулась лицом ему в грудь.
— Что мне сделать? — прошептал он, задыхаясь от страха за неё, ярости к тому, кто сделал с ней… что-то, и нежности, вроде бы совершенно неуместной сейчас. — Что мне сделать для тебя, маленькая?
— Не говорить, что ты был прав, — прошептала она — и зарыдала с удвоенной силой.
— Прав? — побелевшими губами повторил он.
— Папа, — вдруг сказала Алисия, поднимая на него красное зарёванное лицо — и опять зарыдала.
Он завернул ее в полотенце, подхватил на руки и отнес к ней в комнату — впервые вообще зайдя на эту запретную территорию, но даже не оглядевшись усадил на постель, сорвал одной рукой покрывало, за ним — одеяло, уложил ее, укутал — и остался сидеть с рядом ней.
Страница 24 из 33
