Последствия эльфийской магии

— На моем… гхм… служении вам это никак не отразится, Дамблдор.

Из-за полузадвинутых штор в директорском кабинете света не слишком много, но солнечные зайчики пляшут в приборах на столе, отражаются на поверхности плавающего над ним думосбора, играют со стеклянными корабликами, свисающими с потолка. Северус, конечно, стоит в своем любимом месте, прислонившись к косяку двери, которая ведет из кабинета в гостиную.

— Когда твои отношения с мистером Малфоем отразятся на том, что ты должен делать, будет слишком поздно. Я требую их прекращения.

— Это всего лишь секс, — пожимает плечами Северус. Он знает, что ему удается выглядеть безразличным, и что его мысли прочно закрыты, сколько бы директор не смотрел в его лицо пронзительными голубыми глазами. Но у Дамблдора чутье, как у кошки, и Северус знает и то, что директор не верит ему.

— Я требую этого. Мы не можем поставить под угрозу весь план уничтожения Темного Лорда из-за того, что ты стал слишком сентиментален, — Дамблдор в ярости, и на секунду Северусу кажется, что его сейчас ударят. На всякий случай он отступает на шаг назад. Альбус никогда не поднимал руку на него, и если это случится, никто из них не будет знать, как сосуществовать в тандеме дальше. Их двое против всех, и не имеет значения, что один из них — в подчиненном положении. Но Дамблдор это понимает в не меньшей степени, поэтому отворачивается, преодолевая гнев. — Я не позволю тебе поставить мистера Малфоя выше пожертвования Лили.

Это — запрещенный прием, та же пощечина, но не так официально. Северус бледнеет и стискивает край сюртука с такой силой, что рвет ткань ногтями. Лили — это слишком много и слишком больно, и раньше из-за одного упоминания о ней он был готов пообещать Дамблдору все, что угодно. Но сейчас вместе с болью приходит и ненависть к директору. И, кажется, скажи Альбус хоть слово, Северус сам ударит его. Малфой, конечно, тот еще недоумок. После того, что Люциус выкинул с дневником, по глупости с ним ни один идиот из Хогвартса не сравнится. Даже Лонгботтом, взрывающий котлы практически на каждом уроке. Перейти дорогу Альбусу Дамблдору, Бог мой! Но это его недоумок, личный, Северусов. И у этого недоумка, как ни странно, довольно твердые понятия о верности, сексе и отношениях вообще. И он, Северус, в свои тридцать три, в конце концов, их оценил. Чтож, у Снейпа в запасе тоже есть козырь. Он-то знает, что слухи о Дамблдоре и Гриндевальде — чистая правда.

— Вам настолько ненавистна идея однополых отношений, Дамблдор?

Директор застывает посреди кабинета. А когда поворачивается, в его глазах — почти любопытство. Интересно, настанет ли такой момент, когда он проявит истинные эмоции? Снейп и хочет этого порой, и боится. Потому что тогда, видимо, все будет настолько плохо, как для него самого не было даже в момент смерти Лили.

— Нет, что ты, мальчик мой, совсем нет, — говорит Альбус, вглядываясь в него. Ну, раз перешли на «мальчика», значит, Дамблдор уже остывает.

— Директор, полагаю, что чем ближе я буду находиться к мистеру Малфою, тем больше сведений я смогу вам поставить, когда Темный лорд вернется, — смиренно говорит Северус.

— Меня беспокоит крайняя степень этой близости. Все то же самое можно делать, не впадая в нее.

Краска бросается Северусу в лицо, но тон его остается ровным. — Заверяю вас, вам не о чем беспокоиться, директор. Эта крайняя степень близости, ни в коей мере, ни в коей мере, — подчеркивает он, — не помешает мне выполнять мой долг. Как не мешала этому на протяжении последних двенадцати лет.

— Обстоятельства изменились, Северус, — тихо замечает тот.

Руки Альбуса — на спинке стула, который стоит перед клеткой Фоукса, и, поскольку Альбус — высокого роста, спина его чуть сгорблена. Любой другой бы купился на эту позу, выдающую старческую слабость и беспомощность, но Северус, как карманный зельевар, слишком хорошо знает, каковы на самом деле состояние здоровья и магическая сила директора Хогвартса.

Дело, однако, не в позе, дело в словах. Они беспощадны и с ними не поспоришь, потому как правдивы.

— Правила игры ужесточились. Возможно, тебе придется выбирать, кому сохранять жизнь, Северус. Кого оставлять на свободе.

— Позвольте вам напомнить, что я уже однажды выбрал, директор. Мой выбор останется неизменным, — он бросает взгляд на часы в простенке между окнами. — Поппи просила сварить зелье от желудочных колик: несколько учеников были неумеренны на пиру. Могу я идти?

Дамблдор смотрит на него, кажется, целую вечность. Северус смотрит в стену. По спине стекает струйка пота. Май-солнце-жара, успокаивает он себя. И облегченно выдыхает лишь тогда, когда переступает порог собственного кабинета.

— Люциус, ты придурок, — говорит он, усаживаясь за стол и подпирая голову руками. Впрочем, это стало очевидно еще в то лето, когда Северус совершил великую глупость в виде получения метки.