Фандом: Гарри Поттер. Второй курс Гарри Поттера. Что было после того, как Люциус пересчитал собой ступеньки возле директорского кабинета? И откуда в словаре змеев новое ругательство?
Добавить в моё избранное
12 мин, 39 сек 6424
Лет с 17 он только и делает, что разгребает проблемы, доставляемые ему старшеньким. Но, в-общем-то, и сам хорош, что тут говорить. Да и после драки палочкой, как известно, размахивать бесполезно. Дело не в том, кто виноват, а в том, что Дамблдор тысячу раз прав, и однажды ему придется выбирать. И он… он ведь выберет не Люциуса.
Ощущая, как на глазах вскипают злые слезы, Северус смеется самому себе. Помнится, как-то в детстве мама оставила на столе остатки варенья, и на следующее утро на дне банки оказалась муха, которая так и не смогла оттуда выбраться. Сколько лет уже он напоминает самому себе эту муху? Предать Лили ради Малфоя, и потом предать Малфоя ради Лили. Самого близкого человека, почти сестру, ради сомнительной ласки будущего любовника, а потом единственного человека, которому он когда-либо позволил дотронуться до себя, ради памяти той, что и сама, пожалуй, предала его.
И предавать, предавать без конца. Смотреть в серые глаза, целовать тонкие чувственные губы, ласкать длинные платиновые пряди, которые на ощупь много лучше самого прекрасного шелка, и предавать. Гладить атласную загорелую кожу — везде, куда поза позволит дотянуться, пробегать пальцами по редким белым волоскам на груди, целовать подтянутый живот, брать в руки малфоевское немалое сокровище с багровой головкой и слизывать с него прозрачные соленые капли. Потом рывком раздвигать и закидывать себе на плечи стройные сильные ноги, входить в тугое и одновременно податливое тело, и ощущать его дрожь и собственную нежность, которую больше никогда, ни с кем… Потом и самому отдавать себя до капли, с бесстыдством согласной на все портовой шлюхи, зная, что, возможно, настанет день, когда он тебя или ты его… Каждому из них было ясно, что в случае чего приказ Лорда не посмеет не выполнить ни один. И это-то и сводило почти на нет Северусово чувство вины, и. делало его отношения с Малфоем более глубокими. В них была своя честность. И это была гораздо большая честность, чем, к примеру, между Северусом и Дамблдором.
И теперь, после стольких лет, отказаться? Отказаться. Северус тупо смотрит перед собой. На полированной крышке стола — затертая оскорбительная надпись, шутки предыдущего варианта близнецов Уизли, стоившая Гриффиндору сотни баллов лет так пять назад. Отказаться и остаться с этим? Хогвартс-зелья-тупые неблагодарные ученики и никогда — поцелуи, страстные — на поле позади Малфой-Мэнора, игривые — в липовой аллее, пьянка под оборотным в маггловском кабаке, куда Северус затаскивает Люциуса на спор, и быстрый, жесткий трах в туалетной кабинке, от воспоминаний о котором член встает как каменный еще пару месяцев, а задница ноет целую неделю. Никогда — ощущение спины за твоей спиной, когда ты, расслабленный, засыпаешь после секса, никогда — нежные пошлые глупости, которые тебе шепчут в ухо на светском приеме, пока ты пытаешься не рассмеяться над высокомерным выражением его лица, никогда — легкое прикосновение, которым ты даешь понять, что будешь ждать его в твоей, нет — вашей, комнате по окончании этого самого приема.
Отказаться. Ну, уж нет! Он слишком многим пожертвовал во имя бесконечных игр Дамблдора, но только не этим. Пока можно держаться, он продержится, а, когда уже будет нельзя, там — хоть трава не расти. Да и что это изменило бы? Как будто то, что они перестанут встречаться, отменит желание, которое преследовало Северуса лет с тринадцати. То самое желание сделать недоступного, гордого и умного Малфоя своим и только своим. Осуществление его, в принципе, можно было бы зачесть как большую жизненную победу, если бы к ней не прилагались в комплекте череп со змеей. Но, видно, уж такова его, снейповская, судьба, что ему ничего и никогда, кроме зелий и заклинаний, просто так не дается. Альбус, конечно, не столько зол, сколько делится собственным опытом, и его, безусловно, можно понять. Дамблдора тоже не хило помотало, и уж он-то знает, каково это — выбирать. Но и ответное желание Малфоя принадлежать ему, Северусу, не вытравишь, кажется, никаким Обливиэйтом, а посему… посему сейчас, поскольку уже пять, он будет варить зелья для больничного крыла, а потом, когда работа будет закончена, отправится в Малфой-Мэнор, где, наконец, и выскажет своему недоумку все, что он сегодня думает о нем.
— Долбаный эльф! — лежащий на кровати животом вниз обнаженный Люциус старается сжать зубы, но когда Снейп касается больных мест снова и снова, не выдерживает и разражается длинным списком ругательств.
Тело лорда Малфоя, пересчитавшего все ступеньки лестницы возле кабинета Дамблдора, представляет собой сплошной синяк. Его красивое лицо кажется неприятным от болезненной желтизны, которую подчеркивает ослепительный дневной свет, бьющий в окна Малфой-Мэнора.
— Ты меня еще позже позвать не мог? — издевательски интересуется Снейп, легкими движениями нанося мазь на спину лорда, лиловая расцветка которой местами переходит в черноту. — Например, через пару недель на кладбище? — И с притворным огорчением качает головой.
Ощущая, как на глазах вскипают злые слезы, Северус смеется самому себе. Помнится, как-то в детстве мама оставила на столе остатки варенья, и на следующее утро на дне банки оказалась муха, которая так и не смогла оттуда выбраться. Сколько лет уже он напоминает самому себе эту муху? Предать Лили ради Малфоя, и потом предать Малфоя ради Лили. Самого близкого человека, почти сестру, ради сомнительной ласки будущего любовника, а потом единственного человека, которому он когда-либо позволил дотронуться до себя, ради памяти той, что и сама, пожалуй, предала его.
И предавать, предавать без конца. Смотреть в серые глаза, целовать тонкие чувственные губы, ласкать длинные платиновые пряди, которые на ощупь много лучше самого прекрасного шелка, и предавать. Гладить атласную загорелую кожу — везде, куда поза позволит дотянуться, пробегать пальцами по редким белым волоскам на груди, целовать подтянутый живот, брать в руки малфоевское немалое сокровище с багровой головкой и слизывать с него прозрачные соленые капли. Потом рывком раздвигать и закидывать себе на плечи стройные сильные ноги, входить в тугое и одновременно податливое тело, и ощущать его дрожь и собственную нежность, которую больше никогда, ни с кем… Потом и самому отдавать себя до капли, с бесстыдством согласной на все портовой шлюхи, зная, что, возможно, настанет день, когда он тебя или ты его… Каждому из них было ясно, что в случае чего приказ Лорда не посмеет не выполнить ни один. И это-то и сводило почти на нет Северусово чувство вины, и. делало его отношения с Малфоем более глубокими. В них была своя честность. И это была гораздо большая честность, чем, к примеру, между Северусом и Дамблдором.
И теперь, после стольких лет, отказаться? Отказаться. Северус тупо смотрит перед собой. На полированной крышке стола — затертая оскорбительная надпись, шутки предыдущего варианта близнецов Уизли, стоившая Гриффиндору сотни баллов лет так пять назад. Отказаться и остаться с этим? Хогвартс-зелья-тупые неблагодарные ученики и никогда — поцелуи, страстные — на поле позади Малфой-Мэнора, игривые — в липовой аллее, пьянка под оборотным в маггловском кабаке, куда Северус затаскивает Люциуса на спор, и быстрый, жесткий трах в туалетной кабинке, от воспоминаний о котором член встает как каменный еще пару месяцев, а задница ноет целую неделю. Никогда — ощущение спины за твоей спиной, когда ты, расслабленный, засыпаешь после секса, никогда — нежные пошлые глупости, которые тебе шепчут в ухо на светском приеме, пока ты пытаешься не рассмеяться над высокомерным выражением его лица, никогда — легкое прикосновение, которым ты даешь понять, что будешь ждать его в твоей, нет — вашей, комнате по окончании этого самого приема.
Отказаться. Ну, уж нет! Он слишком многим пожертвовал во имя бесконечных игр Дамблдора, но только не этим. Пока можно держаться, он продержится, а, когда уже будет нельзя, там — хоть трава не расти. Да и что это изменило бы? Как будто то, что они перестанут встречаться, отменит желание, которое преследовало Северуса лет с тринадцати. То самое желание сделать недоступного, гордого и умного Малфоя своим и только своим. Осуществление его, в принципе, можно было бы зачесть как большую жизненную победу, если бы к ней не прилагались в комплекте череп со змеей. Но, видно, уж такова его, снейповская, судьба, что ему ничего и никогда, кроме зелий и заклинаний, просто так не дается. Альбус, конечно, не столько зол, сколько делится собственным опытом, и его, безусловно, можно понять. Дамблдора тоже не хило помотало, и уж он-то знает, каково это — выбирать. Но и ответное желание Малфоя принадлежать ему, Северусу, не вытравишь, кажется, никаким Обливиэйтом, а посему… посему сейчас, поскольку уже пять, он будет варить зелья для больничного крыла, а потом, когда работа будет закончена, отправится в Малфой-Мэнор, где, наконец, и выскажет своему недоумку все, что он сегодня думает о нем.
— Долбаный эльф! — лежащий на кровати животом вниз обнаженный Люциус старается сжать зубы, но когда Снейп касается больных мест снова и снова, не выдерживает и разражается длинным списком ругательств.
Тело лорда Малфоя, пересчитавшего все ступеньки лестницы возле кабинета Дамблдора, представляет собой сплошной синяк. Его красивое лицо кажется неприятным от болезненной желтизны, которую подчеркивает ослепительный дневной свет, бьющий в окна Малфой-Мэнора.
— Ты меня еще позже позвать не мог? — издевательски интересуется Снейп, легкими движениями нанося мазь на спину лорда, лиловая расцветка которой местами переходит в черноту. — Например, через пару недель на кладбище? — И с притворным огорчением качает головой.
Страница 2 из 4
