Все, что осталось

Кику схватил Сукэроку за плечи, встряхнул, вцепился в его юкату, потянул на себя — и вот тогда осознал, как сильно тот постарел. Тени и поздний послеполуденный свет лежали на лице Сукэроку, выделяя морщины еще сильнее, и щетина положение не спасала: Кику видел непреходящую, неизбежную усталость и изношенность.

Кику не знал, что сказать, и просто хрустел пальцами. Ошибиться и принять кого-то другого за Сукэроку он не мог в любом случае.

Если Кику предстояло узнать Сукэроку заново, так тому и быть.

В доме было совсем немного вещей, но Кику все равно было тесно: единственная комната в четыре татами, в центре — заварной чайник, вдоль стены — расстеленный футон. В одну кучу свалены тетради Сукэроку и рисунки Конацу, повсюду одежда — только Сукэроку — и горы бутылок из-под спиртного и пустых банок тунца. Кику решил, что не воняло здесь лишь потому, что седзи были распахнуты настежь, а на дворе стояла осень. Как завершение картины, ванная комната и уборная отсутствовали, и приходилось идти до ближайшей гостиницы: десять метров по протоптанной, вусмерть разбитой тропе.

Конацу куда-то ушла, а Сукэроку и Кику тем временем разбирали коробки. Особого труда это не составляло: Кику взял с собой совсем немного вещей.

Потом Сукэроку устроился на веранде, наслаждаясь прохладой. Кику едва мог разглядеть его через щели в грудах вещей, еды и бутылок. Сукэроку сложил веер ловким взмахом руки, и перед глазами Кику все слегка поплыло, а кто-то вдалеке крикнул: «Прекрати!».

Кику не стал тратить время на мешки, битком набитые конвертами и смятыми, перепутанными документами, большинство которых составляли неоплаченные счета: досадно, но предсказуемо. Неожиданным и слегка обнадеживающим было то, что Конацу за последние десять недель ни разу не потратила свои чаевые, и в заначке было гораздо больше денег, чем у отца.

Сначала у Кику появился один вопрос, следом — другие, а потом он сделал тревожные выводы о том, как Конацу растет. Ей было всего пять лет, и, если бы Кику спросили, он ответил бы, что она не слишком-то весело прожила эти годы. Или вообще прожила. Отдавая дань справедливости, Кику не мог сказать, что Конацу была невежлива, потому что она, казалось, сама не знала, что значить быть невежливой. Она знала основы поведения, этикет, но от нее явно ускользал смысл всего этого. Она то ли была ребенком, то ли не была, детство ее как будто и не задело. Каждый раз, когда Конацу говорила что-то, показывая при этом язык или делая неприличный жест, детальки головоломки понемногу вставали на свои места. И истина, простая и безошибочная, ужаснула Кику: Конацу — ребенок, который должен уметь постоять за себя раньше, чем осознает такую необходимость.

Совсем как Сукэроку.

Кику принял это с большим трудом, но не показал вида и пообещал себе подумать об этом позже, потому что так просто игнорировать подобное нельзя. Живот скрутило от голода, но Кику не обратил на это внимания.

В доме не было стола, но Кику при необходимости мог писать и на полу. И с Конацу ему было проще общаться как с взрослой, не приукрашивая факты и суровую правду. «Прямо сейчас у вас все отлично, благодаря балагану, который вы с отцом называете ракуго. Очень скоро у вас будет достаточно денег, чтобы купить собственный дом — настоящий. Конечно, если он не спустит все на выпивку».

Конацу показала Кику язык.

Кику быстро дал Конацу понять, что в отличие от ее отца придирчив и опрятен. Кику не был бы сам собой, если бы отнесся к этому с безразличием, и за четыре дня жилище Сукэроку преобразилось. Потрепанный футон был застелен еще одним покрывалом и закрыт антимоскитной сеткой, а сменному комплекту постельного белья нашлось место у противоположной стены. Одежда была разложена по углам, памятники пьянству выкинуты вон — и так далее.

Все постепенно налаживалось. Деньги были распределены, долги выплачены, жизнь продолжалась. Сукэроку часто переступал порог дома под приятное шкворчание еды. Уходил он спотыкаясь, походкой восставшего мертвеца, а дома ходил походкой почти просветленного, словно Бодхисаттва, выманенный из затворничества к обычным человеческим слабостям. Совместная трапеза настраивала на послеобеденные споры, которые иногда превращались в острые насмешки со стороны Сукэроку. Кику обычно проигрывал в этих перепалках, в основном потому, что Сукэроку любил грязную игру.

— Если собираешься остаться здесь, то вот некоторые правила. Не смей портить нам аппетит своей лисьей рожей. Это преступление против человечества!

Если бы в этот момент Сукэроку не зажимал в захвате рукой голову Кику, не давая ему и слова сказать, Кику бы, конечно, уже возразил. Сукэроку вел себя как идиот, награждая Кику при этом обворожительной улыбкой — лучшим, что в нем было, если верить откровениям токийских проституток.

— Или, по крайней мере, преступление против детей.

Если бы Конацу зачислили в школу, первый день ее учебы наступил бы завтра.