Все, что осталось

Кику был человеком открытым и не любил усложнять себе жизнь: одиночество, рутина, наслаждение сном и снами. Он всегда ложился спать в одно и то же время, каждую ночь, по нему можно было сверять часы.

Перед ним стоял человек, в руках он держал тетрадь, платок и веер, а на пальцах висел ремешок сумки. Когда на человека падал свет, казалось, что кожа его сияет.

Кику отвернулся от света, режущего глаза. Он попытался согнать сонный морок и прикинул, сколько может быть времени, досадуя на ворвавшуюся в комнату прохладную свежесть. Было где-то около семи утра, жизнь была сущим страданием, пробуждение — красноречивым: все по статусу и правилам этикета.

— Что ты делаешь, идиот?

Сукэроку просто стоял в дверях и выглядел так, словно был отцом, признающим, что его сын становится мужчиной.

— Бон, настало время для лучшего события в жизни каждого человека.

Словом этого дня было «упрямство». Кику зажмурился, цепляясь за остатки терпения, хотя готов был убить Сукэроку с особой жестокостью.

— Время любви к искусству, время духовного очищения. Это время… — Сукэроку умолк, а за его спиной, улыбаясь как Чеширский Кот, появилась Конацу и обхватила руками за ногу. Сукэроку ухмыльнулся, и Кику понял, что ничего хорошего этот оскал не сулит, в особенности ему.

— Конацу, он боится щекотки на ребрах и под коленями. Защекочи его!

Они все вместе — Кику, Сукэроку и Конацу — сидели на открытой веранде, и Кику поначалу чувствовал себя выпившим и поэтому вялым, пока Сукэроку не начал петь:

— Когда зазвонит старый колокол, поток обратится вспять…

— Можно съесть только один кислый тофу!

Шесть часов спустя Кику ощущал себя еще достаточно бодро и сам не заметил, как с головой погрузился в культуру давно забытой эпохи Эдо. Сукэроку все листал и листал свою тетрадку, пока пальцы его не замерли на загнутой странице с рукописным названием. Глаза Конацу наполнились слезами, и она понеслась через всю комнату, чтобы обнять отца тонкими ручонками.

— Юмекин! Юмекин! Папин самый лучший!

Кику, несмотря на эти нежности, сдержал эмоции и резко выпрямился. Взгляд его был серьезным, колебаний он не испытывал, был прямолинеен, как отражение в зеркале, и сух, как старая кость.

— Твоему отцу зайти так далеко позволяет только талант, раз он даже не практикуется.

Двадцати секунд хватило, чтобы Кику понял, почему Конацу заплакала. Сукэроку поклонился, и Кику услышал сямисэн. Это тронуло его и вызвало ностальгию, после двух нот последовала пауза, напряженная, и так повторилось дважды, а потом вступил полноценный оркестр. Сукэроку даже еще не начал рассказ, он слушал Шика Но Тон.

— Он проснулся оттого, что крепко держался за свои мешочки.

Сукэроку вытащил веер из-под руки и постучал им по рукописи.

— Это история о призраке высокопоставленного «Робин Гуда», Исикавы Гоэмона. Гоэмон вспоминает жестокие сражения, которые он пережил, и жалуется на пытки и кровавую резню. Он вместе с сыном был сварен заживо в тысяча пятьсот девяносто четвертом году, и поэтому он ищет славы в смерти. Прошу, наслаждайтесь: «Окэчимияку, рай и ад».

Он положил веер — осторожно, но не слишком. Он прекрасно знал своих слушателей, ему не помогла бы наигранность. Конацу вернулась, села рядом с Кику и шутливо толкнула его, когда Сукэроку закончил излагать внушительное, великолепное предисловие. Кику тоже наблюдал, следил за Сукэроку, высматривая, как и где покраснела его кожа. С каждым приветственным кивком и поклоном, с каждым жестом и взмахом рук божественный хор эхом отзывался в его голове. Казалось, что все происходило в замедленном действии, затмить это могло только солнце.

— Как только Гоэмон приложил Печать Наследия к своему лбу, он тотчас же перенесся прямо в Рай.

Некоторые истории Кику во время своей учебы запоминал быстро, и они должны были быть рассказаны полностью и торжественно. Либо потому, что они были безупречно написаны о безупречных персонажах, либо наоборот — они были ужасны. К счастью для него, следующая история был одной из тех, хороших. Сукэроку и Конацу продолжали бормотать все строки себе под нос.

— Говорят, дети — хомут, скрепляющий брак.

— Но если Бог Смерти стоит у изголовья кровати, то больной уже не выздоровеет.

А об этом совсем не стоило так много говорить.

Счастливый Сукэроку был громким Сукэроку. Чем больше проходило времени, тем меньше напрягали его общепринятые понятия о приличиях. Это впечатляло, особенно учитывая то, что он думал об этих «приличиях» раньше. Кику заново привыкал к внешнему виду Сукэроку, который даже не утруждался сначала перешагнуть через порог, а потом уже начать снимать кимоно.

Сукэроку не стеснялся, он мог выдержать любой взгляд и даже не отворачивался. О стеснительности он имел столько же понятия, сколько слепой — о цветах.

— Бон!