Фандом: Shouwa Genroku Rakugo Shinjuu. Комедия ошибок и три давно забытых способа умереть.
Добавить в моё избранное
22 мин, 1 сек 9242
Расслабься!
— Как я могу расслабиться, когда ты голый?
Сукэроку не вошел в его положение, он повернулся, поставил одну ногу на веранде, как герой-триумфатор, и вытянул руку, указывая на заходящее солнце. С величием императоров древности он заявил в самой что ни на есть императорской манере:
— Вовсе я не голый! Я полуголый!
Это было нелепо, и Кику от разобравшего его веселья опрокинулся на спину, даже не стараясь удержать на лице серьезное выражение. Черт бы побрал до боли знакомый смех Сукэроку, казалось, что смех просто витает вокруг него.
Бесконечные часы, проведенные за ракуго, доказали взявшей на себя роль самозваной привратницы лачуги Конацу, что Кику — не доносчик, не сборщик долгов и не мошенник, которого помогут успокоить только ее яростные пинки и удары. Кику это оценил.
Однако это не угомонило ее речи. Измотанный и уставший, Кику прятал лицо в ладонях.
— Молодость молодым не впрок. Когда она начала жаловаться…
Сукэроку был более оживлен, чем мог себе позволить.
— Прежде, чем она родилась.
Кику взглянул на Сукэроку исподлобья, заметив, что волосы его заметно тронула седина. Может, это было платой за то, что Сукэроку вошел в ворота первым, что все эти годы настаивал на своем старшинстве. Или что-то вроде того. Но это было только началом.
Окутанный сигаретным дымом, Кику стоял на веранде, как стражник в тени, уставший, но с горящими глазами. Это будет еще одним вызовом, неизвестным пока еще будущим вместо того вялого глумления над ракуго, в котором он принимал участие.
Все будут знать, с кем именно он приехал, и не все будут этим довольны. Мастера привыкли чувствовать себя великими. Помести в одну комнату несколько мастеров, и тебе обеспечена головная боль. Помести в эту комнату еще и Сукэроку — и себя не заставит ждать и чувство неполноценности.
Однажды Конацу сильно замерзла, и Кику сделал то, что делала его мать еще до того, как избавилась от него: приготовил кашу окаю. Конацу поблагодарила его и даже коснулась губами шеи.
В следующую секунду она громко крикнула ему в ухо за то, что он добавил слишком много воды.
Только Кику закончил мыть посуду, как двери открылись, а затем закрылись. Потом снова открылись, еще раз закрылись, и Сукэроку подошел к стоящему на коленях Кику и потянул его за воротник. Сукэроку уставился на Кику, прищурившись и состроив сосредоточенное лицо. Это было не самым хорошим предзнаменованием, и Сукэроку сжал Кику в медвежьих объятьях, громко при этом крича.
В груди Кику что-то зловеще хрустнуло.
— Гх! Не могу… дышать!
Сукэроку, казалось, не обратил на это никакого внимания.
— Что говорит моя дочь! Она — заноза в моей заднице! Я чувствую запах каши! Я назову своего второго ребенка в твою честь!
Кику удалось освободить руку, и он попытался заставить Сукэроку выпустить его.
— Н-нет необходимости…
И Сукэроку тут оглушил его криком в другое ухо.
Сукэроку взял наполненную доверху глиняную чарку и, прежде чем до нее смог дотянуться Кику, отклонился и опустошил одним глотком, удовлетворенно выдохнув. Сразу же после этого последовала вторая чарка, и Кику осталось только беспомощно глазеть на него.
Сукэроку наполнил чарки заново и предложил одну Кику, Кику скользнул вперед и выхватил и чарку, и бутылку — для верности, — прежде чем Сукэроку успел выпить все. Сукэроку смеялся так, что у него тряслись плечи.
— Для тебя сельская местность в новинку, Бон, а мне здесь нравится.
Кику попытался переспросить, но Сукэроку обернулся и подхватил его под руку — совсем как на танцах в пабах или на свадьбах. Кику понял его состояние в одно мгновение: можно было не сомневаться, что он был уже пьян. Еще не совсем, но это только пока. Сукэроку это сделал специально… и нет.
— Помнишь ту взбучку от мастера Кумы, когда он услышал, как мы жаловались в купальнях?
— Помню. Но я не жаловался, жаловался ты. И ты был не единственным, кому он читал нотации, мне он их тоже читал. Ты же сразу сбежал, помнишь?
— М-м… не уверен, что помню. Дай выпить, я еще раз попробую. Знаешь, когда ты пьян, вспоминается лучше.
Было неудивительно, что в конце концов они приговорили бутылку, и что семьдесят процентов ответственности за это лежало на Сукэроку, а Кику предполагал, что дожидалась своей участи новая бутылка. Куда более ценным было то, что это был разговор между двумя ракугока: в течение этих нескольких часов они говорили о прошедших пяти годах, о мастерах Ассоциации, о Конацу, обо всем на свете. Кику был так захвачен всем этим, что даже не заметил захода солнца, пока Конацу не захныкала, требуя отцовского внимания. Сукэроку поднялся, а Кику так и остался сидеть, выковыривая из пола какой-то гвоздь.
— Слышал «Последнюю поэму Хошин»?
— Как я могу расслабиться, когда ты голый?
Сукэроку не вошел в его положение, он повернулся, поставил одну ногу на веранде, как герой-триумфатор, и вытянул руку, указывая на заходящее солнце. С величием императоров древности он заявил в самой что ни на есть императорской манере:
— Вовсе я не голый! Я полуголый!
Это было нелепо, и Кику от разобравшего его веселья опрокинулся на спину, даже не стараясь удержать на лице серьезное выражение. Черт бы побрал до боли знакомый смех Сукэроку, казалось, что смех просто витает вокруг него.
Бесконечные часы, проведенные за ракуго, доказали взявшей на себя роль самозваной привратницы лачуги Конацу, что Кику — не доносчик, не сборщик долгов и не мошенник, которого помогут успокоить только ее яростные пинки и удары. Кику это оценил.
Однако это не угомонило ее речи. Измотанный и уставший, Кику прятал лицо в ладонях.
— Молодость молодым не впрок. Когда она начала жаловаться…
Сукэроку был более оживлен, чем мог себе позволить.
— Прежде, чем она родилась.
Кику взглянул на Сукэроку исподлобья, заметив, что волосы его заметно тронула седина. Может, это было платой за то, что Сукэроку вошел в ворота первым, что все эти годы настаивал на своем старшинстве. Или что-то вроде того. Но это было только началом.
Окутанный сигаретным дымом, Кику стоял на веранде, как стражник в тени, уставший, но с горящими глазами. Это будет еще одним вызовом, неизвестным пока еще будущим вместо того вялого глумления над ракуго, в котором он принимал участие.
Все будут знать, с кем именно он приехал, и не все будут этим довольны. Мастера привыкли чувствовать себя великими. Помести в одну комнату несколько мастеров, и тебе обеспечена головная боль. Помести в эту комнату еще и Сукэроку — и себя не заставит ждать и чувство неполноценности.
Однажды Конацу сильно замерзла, и Кику сделал то, что делала его мать еще до того, как избавилась от него: приготовил кашу окаю. Конацу поблагодарила его и даже коснулась губами шеи.
В следующую секунду она громко крикнула ему в ухо за то, что он добавил слишком много воды.
Только Кику закончил мыть посуду, как двери открылись, а затем закрылись. Потом снова открылись, еще раз закрылись, и Сукэроку подошел к стоящему на коленях Кику и потянул его за воротник. Сукэроку уставился на Кику, прищурившись и состроив сосредоточенное лицо. Это было не самым хорошим предзнаменованием, и Сукэроку сжал Кику в медвежьих объятьях, громко при этом крича.
В груди Кику что-то зловеще хрустнуло.
— Гх! Не могу… дышать!
Сукэроку, казалось, не обратил на это никакого внимания.
— Что говорит моя дочь! Она — заноза в моей заднице! Я чувствую запах каши! Я назову своего второго ребенка в твою честь!
Кику удалось освободить руку, и он попытался заставить Сукэроку выпустить его.
— Н-нет необходимости…
И Сукэроку тут оглушил его криком в другое ухо.
Сукэроку взял наполненную доверху глиняную чарку и, прежде чем до нее смог дотянуться Кику, отклонился и опустошил одним глотком, удовлетворенно выдохнув. Сразу же после этого последовала вторая чарка, и Кику осталось только беспомощно глазеть на него.
Сукэроку наполнил чарки заново и предложил одну Кику, Кику скользнул вперед и выхватил и чарку, и бутылку — для верности, — прежде чем Сукэроку успел выпить все. Сукэроку смеялся так, что у него тряслись плечи.
— Для тебя сельская местность в новинку, Бон, а мне здесь нравится.
Кику попытался переспросить, но Сукэроку обернулся и подхватил его под руку — совсем как на танцах в пабах или на свадьбах. Кику понял его состояние в одно мгновение: можно было не сомневаться, что он был уже пьян. Еще не совсем, но это только пока. Сукэроку это сделал специально… и нет.
— Помнишь ту взбучку от мастера Кумы, когда он услышал, как мы жаловались в купальнях?
— Помню. Но я не жаловался, жаловался ты. И ты был не единственным, кому он читал нотации, мне он их тоже читал. Ты же сразу сбежал, помнишь?
— М-м… не уверен, что помню. Дай выпить, я еще раз попробую. Знаешь, когда ты пьян, вспоминается лучше.
Было неудивительно, что в конце концов они приговорили бутылку, и что семьдесят процентов ответственности за это лежало на Сукэроку, а Кику предполагал, что дожидалась своей участи новая бутылка. Куда более ценным было то, что это был разговор между двумя ракугока: в течение этих нескольких часов они говорили о прошедших пяти годах, о мастерах Ассоциации, о Конацу, обо всем на свете. Кику был так захвачен всем этим, что даже не заметил захода солнца, пока Конацу не захныкала, требуя отцовского внимания. Сукэроку поднялся, а Кику так и остался сидеть, выковыривая из пола какой-то гвоздь.
— Слышал «Последнюю поэму Хошин»?
Страница 3 из 7
