Все, что осталось

Кику обернулся и увидел, что Сукэроку вышел на улицу, и наблюдал, как тот усаживается, с вопросительно-выжидающим выражением на лице. Ожидание оправдалось, потому что Сукэроку, усевшись, начал декламировать:

— Хошин продиктовал:

«Я пришел из великолепия,»

И вернулся в великолепие,

Что это?

Поэма была на одну строчку короче привычных четырех строк, и ученик спросил: «Учитель, но одной строчки не хватает?» Хошин заревел как торжествующий лев, крикнул:«А-а-а!» и ушел.

К окончанию представления у Сукэроку были все причины выглядеть самодовольным: его спектакль прошел безукоризненно. Все это время оба внимательно следили, как Кику катает гвоздь между пальцами. Он заставил гвоздь балансировать на одном из пальцев, острием вниз, и одну, две, три секунды гвоздь действительно держался, прежде чем упасть.

— Ну и причем тут этот гвоздь? — спросил Сукэроку, привалившись спиной к стене и держа бутылку за горлышко одной рукой. Он искоса посмотрел на Кику, и тот запоздало вспомнил, насколько безошибочно шоколадными были его глаза.

Закашлявшись, Кику поднял гвоздь на уровень глаз. Смотреть на гвоздь было безопаснее, чем на что-либо еще.

— Я понимаю.

Сукэроку этого явно не ожидал, да и не знал, о чем вообще говорит Кику, и тот счел необходимым объяснить.

— Быстротечность и смерть. Каждый раз вспоминаю о мастере, когда слышу об этом.

Он замолчал, беспомощно пожав плечами.

Сукэроку нахмурился, но был не столько расстроен, сколько озадачен.

— Сомневаюсь, что его смерть была хотя бы вполовину так впечатляюща.

— Нет, не была, — Кику покачал головой, — но он рассказал мне историю.

Сукэроку поднял голову и пытливо посмотрел на него.

— Что за история?

Это был животрепещущий вопрос, как оказалось. Сначала Кику хотел ответить: «Ничего хорошего для тебя», но потом справедливо подумал, что лучше вовсе не говорить, и хмыкал и мямлил, растягивая время. Сукэроку принялся выстукивать дробь пальцем по полу, и Кику решил, что начать будет лучше с начала или так близко к началу, как он только сможет.

— Возможно, он был в бреду, и к тому же, я не должен говорить об этом. — Он растерянно вздохнул и разжал кулаки. Гвоздь упал на пол. — Ты был прав. Независимо от того, что бы ты сделал или сказал, неважно — гений ты или никчемный идиот, мастер никогда бы тебя не выбрал.

Сукэроку моргнул, а потом поступил в своем стиле, предсказуемом и неопровержимом, как закон гравитации: рассмеялся. Казалось, что лицо Сукэроку помолодело на пять лет, и Кику задумался, как часто ему выпадал шанс по-настоящему расслабиться — от души, а это значило, что попойки за расслабление Сукэроку не считал.

— Смейся и дальше, — Кику тем временем сузил глаза, не слишком хмурясь. Его тон был уничижительным, но не злым. Он неотрывно смотрел на потолочную балку. — Черт. Твой сомнительный план разговорить меня работает.

— Что? С каких это пор мои планы сомнительны?

Кику закрыл глаза, мечтая оставить нелепый вопрос Сукэроку без ответа.

— Ты говорил, что имя Якумо — единственное, что ты бы не позволил мне взять.

— А ты сказал, что не станешь думать о единственном выходе, что я тебе предложил.

В любой другой день Кику бы улыбнулся, но сегодня только покачал головой. Стоило попытаться еще раз, но Сукэроку оборвал его, прежде чем он успел произнести хоть слово.

— Нищий в театре… — Впервые за все время знакомства с Сукэроку Кику не смог прочитать выражение его лица, но его голос был спокойным и ровным, почти извиняющимся. — Слушай, Бон, не думаешь, что я к этому уже на полпути?

Спрятавшись под одеялом, не услышанная и не замеченная, Конацу смотрела в потолок и сжимала край своей рубашки так сильно, что ногти оставляли следы на ее ладони.

Кику залез в гостиничную ванну и открыл воду. Он нашел несколько пестрых полотенец в пятнах. Кику следовало бы попытаться найти новые полотенца, но голова раскалывалась, Сукэроку был не в той форме, чтобы помочь, а эти полотенца выглядели достаточно чистыми.

Через минуту Кику пошатнулся, поддерживая Сукэроку, хотя он и сам едва мог стоять.

— Тебе нужно привести себя в порядок. Мы оба пьяны и воняем. Раздевайся, идем принимать ванну. Ты же не хочешь, чтобы твоя дочь увидела тебя таким?

Сукэроку что-то промычал, возможно, это было «нет». Он не мог связно изъясняться с тех пор, как час назад напился.

— Как же мне это все надоело… ты безнадежен. Я бы помог тебе раздеться, но тебе стоит немного пошевелиться самому.

Возня с безответным Сукэроку, которого надо было раздеть и вымыть, в планы Кику на этот день не входила, но деваться ему было некуда, и он старался изо всех сил, уткнувшись взглядом в пол, — тоже по мере возможности.

Сукэроку его не отпускал, и в ванную они пошли вместе.