Ледышка для оборотня, или 101 способ ублажить старшего мужа

Неудачник

— Очень плохо, Анджей! — недовольно сообщил учитель. — Впрочем, как обычно. У меня такое впечатление, словно я общался с трупом. Скажите, Анджей, чего вы хотите этим добиться? Знака «семь»? Вы уверены, что именно такого будущего заслуживаете? Подумайте, вы же красивый, подающий надежды юноша! И только из большого уважения к вашему великому дяде…

Ну, все — снова завел знакомую песню. И что с того, что мой дядя император Кастилии? У него таких, как я племянничков столько, что не уверен, что он помнит точное наше количество, а уж что именами не заморачивается — это точно. Я не спеша одевался, вежливо кивая учителю «удовольствий». Вот как, скажите на милость, он умудряется распознавать, что мне все это не нужно, не нравится и неприятно? Я же вроде все делаю, как описывали на лекциях и как показывали на практическом занятии в храме Любви? Может, у меня тембр голоса какой-то не тот и я как-то не так стоню? Тьфу ты… стону? А… не важно — пусть будет стонаю. Каждое индивидуальное занятие заканчивается одним и тем же — оценкой «семь» — низшей из возможных — и длительной лекцией учителя. Ну, да, конечно, он мне хочет только добра… Ну и поставил бы хоть раз троечку! Я же не прошу многого — единицы«или» двойки«— хотя бы троечку! Нет, честный и принципиальный гад!»

— Вы, надеюсь, понимаете меня? Вы обещаете самостоятельно не менее часа в день развивать свои эрогенные зоны? — требовательно уставился на меня учитель.

— Конечно, дарлай, я буду очень стараться!— как всегда однообразно пообещал я. Вот уж кому не нужно никаких зон стимулировать, так это ему — нашему учителю. Этот похотливый самец умудряется проводить по пятнадцать практических занятий в день! Меня бы стошнило от такой работы — целый день лапать всяких легко возбудимых юнцов, доводя их до оргазма. Хотя, это явно не мой случай. Я несчастливое исключение. Мне уже семнадцать, но за все это время я не припомню, чтобы мне нравилось, когда моего тела, да еще в интимных зонах, кто-то касался. Моя семья весьма высокородна, но не отличается богатством. Мать все же по—своему любит меня — своего последнего ребенка. Иначе как объяснить то, что на мое обучение в элитном закрытом колледже для будущих младших мужей была найдена нехилая сумма денег. Я сцепил зубы — ять, ведь даже просто ради того, чтобы мать не беспокоилась обо мне — неужели я не смогу закончить это заведение? Все же и в моих жилах есть капля императорской крови! Если бы не этот дефект — не эта ужасающая холодность в постели — у меня не было бы проблем с будущим старшим мужем. До выпуска остался месяц! Что можно успеть изменить за месяц?! Нет, не реально с отчаянием подумал я.

— Что, замороженный, снова высшая из возможных для тебя оценок? — в коридоре, прислонясь к стене, стояла моя личная земная кара. Марай был сыном разбогатевшего на войне с оборотнями клана Фердон. В нем не было ни утонченности, ни хороших светских манер. Он был вовсе не хорош собой — невысок, приземист, в движениях нет грациозности и гибкости, голос слишком высокий, а блеклые серо-голубые глаза и вовсе выдавали в нем плебейскую кровь. Но у его отца хватало денег, чтобы он — третий сын в семье — тоже учился в этой закрытой элитной школе.

— Чего тебе нужно, Марай? Неужели ты не видишь, что сегодня я не расположен вести с тобой беседы?

Он отлип от стены и мерзко ухмыльнулся.

— Ах! Нам что-то не нравится. Ох! Мы устамши!— передразнил он меня.

— Не кривляйся, ты и так не блещешь красотой, а гримасы на твоем лице и вовсе вызывают у меня отвращение, — брезгливо скривился я.

Ожидаемая пощечина не удивила. У Марая это всегда было первым, да, пожалуй, и единственным аргументом. Щека горела, но, почему-то, это прикосновение не вызывало во мне той брезгливости, что умелые руки учителя.

— Оставь меня в покое!

— Только если ты переспишь со мной!— он нетерпеливо прижал меня к стене. От его теплого дыхания меня начало подташнивать. Ну что за привычка — бесцеремонно влезать в мое личное пространство?!

— Ты прекрасно знаешь, что это против правил. Мы должны выйти отсюда девственниками, — попытался я урезонить его.

— А в чем беда? — Прошипел он, почти касаясь своим мокрым ртом моих губ. — Я то точно им останусь. Это ты будешь раздвигать свои половинки.

— Как пошло!— не удержался я от замечания.

— Зато круто! Тебе все равно ничего не светит, кроме Храма Любви. Там ты быстро забудешь о своей девственности. Чего ты хочешь дождаться? Чтобы тебя в первый же раз грубо порвал перепивший вояка, только вернувшийся с границы? Для него ты бережешь свою девственную задницу? Я сделаю это хотя бы трезвым и, так уж и быть, постараюсь, чтобы тебе не было больно. Кто знает, может, даже ты сумеешь получить свою часть удовольствия… Ну же? Решай — я или пьяный усатый вояка, изо рта у которого будет вонять отнюдь не розами?

— Уйди, — прошептал я.