Фандом: Песнь Льда и Огня. Иметь родственную душу — скверный удел. Слишком много красок сводят людей с ума. Говорят, что лучше познавать цвета всю жизнь.
Добавить в моё избранное
7 мин, 6 сек 3782
Никакого сумасшествия, думает Лорас. Ни сумасшествия, ни тем более гибели.
Он видел краски с рождения. Он знал, что глаза Серсеи зеленые, волосы — золотистые, а когда она смеялась, губы ее становились алыми — или розовыми. Это одно из первых воспоминаний.
Она тоже видела краски с рождения. Она сама была красками.
Тогда ему было пять, и отец впервые взял его в небольшую поездку, показать наследнику Западные Земли. Они проехали одну лигу, и Утес Кастерли скрылся за холмами.
Мир посерел.
С ней ничего подобного не случилось. Прошли недели, краски вернулись, и он бросился к ней с мучившими его вопросами, едва только спешился с коня.
— Это более чем справедливо, — сказала она ему много лет спустя, когда Эйрис позвал его в Гвардию. — Ты получаешь абсолютно все. Если мне приходится сидеть взаперти, пока ты гарцуешь на лошади, сражаешься и торчишь при дворе, я должна, по крайней мере, сохранять свои краски!
— Прости, — ответил он. — Прости, прости, — и то были первые извинения, которые он принес ей от сердца. Он поцеловал ее.
Теперь, в этой жалкой клетке, мир серый, даже когда вспыхивает солнце, даже когда какой-то бастард с Севера заявляется, чтобы насмехаться над ним. Месяцы прошли без искры золотого или зеленого цвета.
И когда он представляет ее образ, и когда закрывает глаза и сжимает кулаки, и пытается изо всех сил забыть твердый камень и вонючую солому, — он рисует ее лицо в памяти, но даже глаза у нее теперь серого цвета.
Леди Кейтилин — серая, несмотря на ее знаменитые рыжие волосы, а неповоротливая женщина рядом с ней еще серее. И лес серый, и река.
А потом он отрывается, задыхаясь, от мелкого ручья, готовит очередное оскорбление, и капли воды вокруг него дрожат.
Бриенна Тарт — серая, но глаза у нее синего цвета.
Она следит за каждым закатом.
Холодные ночи Браавоса отражают свет воды Пентоса, звезды медленно зарождаются в Дотракийском море. Она ежесекундно ожидает взрыва красок, которые пока не может ни назвать, ни удержать.
Фиолетовый цвет не пропадает. Он остается с той самой ночи, случившейся так много лун — вечность — назад, когда ее солнце и звезды еще были с ней.
Он тоже это видел. Наш сын тоже это увидит.
Но кхал Дрого мертв, их сын мертв, и пропал последний из лучиков света. Пурпурные блики играют на углях у нее под ногами. Стихает крик. Мир становится ярким.
По ее обнаженной коже скребут когти.
Кажется, что мир странно сверкает, мутный от жары. Последние угли еще тлеют, и свет факелов отражается на внимающих лицах, в сияющих глазах.
В свете звезд Дейенерис видит своих детей, их чешуйки сияют черным и белым, вспыхивают красными, зелеными, золотыми искрами.
Море всегда было знакомо Давосу.
Оно сверкает — серое, зеленое, коричневое. На юге, в глубине, оно чистое и синее, но когда Одноглазый Уот говорит ему, что небо точно такого же цвета, он смотрит вверх и ничего не видит.
Когда он видит Марию впервые, у нее ленточка в волосах, ярко-зеленая на фоне серого Блошиного Дна.
Он берет взятки и одалживает взаймы, она ускользает от отца, он увозит ее на лодке, пока его руки не начинают болеть от гребли, а грязь гавани не сменяется чистой водой.
— Черноводная, — говорит она сквозь смех. — Она тоже зеленая.
— Зеленая и коричневая, — сообщает она ему после свадьбы и пропускает сквозь пальцы его волосы. Голубая, когда рождается Дэйл, и он поднимается вместе с сыном на покосившуюся крышу — взглянуть на небо.
Море и правда черное, когда он оказывается в Заливе Разбитых Кораблей. Они так близко к кораблю Редвина, что он слышит, как скрипят концы бимсов, но ночь обнимает их, тянет в безопасность. Штормовой Предел продолжает ждать, и он проглатывает безумную улыбку. Это сумасшедшая авантюра, но он все равно не знает, что еще можно сделать со своим луком, а голодающие люди, конечно же, не знают, что еще сделать со своим золотом.
— Контрабандист.
Мужчины удивленно таращатся на него, он сам точно так же когда-то смотрел на зеленую ленту. Только глаза молодого лорда сужаются. Ночной воздух мерцает и закручивается вокруг него.
Дни тоже мерцают и закручиваются, краски так же быстротечны, как отражения на морской глади. Потом он стоит, прижав руку к столу, надеясь, что не вздрогнет, не отведет взгляд.
Тесак падает. Кровь оказывается красной.
И Давос Сиворт уже знает свою судьбу.
Он видел краски с рождения. Он знал, что глаза Серсеи зеленые, волосы — золотистые, а когда она смеялась, губы ее становились алыми — или розовыми. Это одно из первых воспоминаний.
Она тоже видела краски с рождения. Она сама была красками.
Тогда ему было пять, и отец впервые взял его в небольшую поездку, показать наследнику Западные Земли. Они проехали одну лигу, и Утес Кастерли скрылся за холмами.
Мир посерел.
С ней ничего подобного не случилось. Прошли недели, краски вернулись, и он бросился к ней с мучившими его вопросами, едва только спешился с коня.
— Это более чем справедливо, — сказала она ему много лет спустя, когда Эйрис позвал его в Гвардию. — Ты получаешь абсолютно все. Если мне приходится сидеть взаперти, пока ты гарцуешь на лошади, сражаешься и торчишь при дворе, я должна, по крайней мере, сохранять свои краски!
— Прости, — ответил он. — Прости, прости, — и то были первые извинения, которые он принес ей от сердца. Он поцеловал ее.
Теперь, в этой жалкой клетке, мир серый, даже когда вспыхивает солнце, даже когда какой-то бастард с Севера заявляется, чтобы насмехаться над ним. Месяцы прошли без искры золотого или зеленого цвета.
И когда он представляет ее образ, и когда закрывает глаза и сжимает кулаки, и пытается изо всех сил забыть твердый камень и вонючую солому, — он рисует ее лицо в памяти, но даже глаза у нее теперь серого цвета.
Леди Кейтилин — серая, несмотря на ее знаменитые рыжие волосы, а неповоротливая женщина рядом с ней еще серее. И лес серый, и река.
А потом он отрывается, задыхаясь, от мелкого ручья, готовит очередное оскорбление, и капли воды вокруг него дрожат.
Бриенна Тарт — серая, но глаза у нее синего цвета.
Она следит за каждым закатом.
Холодные ночи Браавоса отражают свет воды Пентоса, звезды медленно зарождаются в Дотракийском море. Она ежесекундно ожидает взрыва красок, которые пока не может ни назвать, ни удержать.
Фиолетовый цвет не пропадает. Он остается с той самой ночи, случившейся так много лун — вечность — назад, когда ее солнце и звезды еще были с ней.
Он тоже это видел. Наш сын тоже это увидит.
Но кхал Дрого мертв, их сын мертв, и пропал последний из лучиков света. Пурпурные блики играют на углях у нее под ногами. Стихает крик. Мир становится ярким.
По ее обнаженной коже скребут когти.
Кажется, что мир странно сверкает, мутный от жары. Последние угли еще тлеют, и свет факелов отражается на внимающих лицах, в сияющих глазах.
В свете звезд Дейенерис видит своих детей, их чешуйки сияют черным и белым, вспыхивают красными, зелеными, золотыми искрами.
Море всегда было знакомо Давосу.
Оно сверкает — серое, зеленое, коричневое. На юге, в глубине, оно чистое и синее, но когда Одноглазый Уот говорит ему, что небо точно такого же цвета, он смотрит вверх и ничего не видит.
Когда он видит Марию впервые, у нее ленточка в волосах, ярко-зеленая на фоне серого Блошиного Дна.
Он берет взятки и одалживает взаймы, она ускользает от отца, он увозит ее на лодке, пока его руки не начинают болеть от гребли, а грязь гавани не сменяется чистой водой.
— Черноводная, — говорит она сквозь смех. — Она тоже зеленая.
— Зеленая и коричневая, — сообщает она ему после свадьбы и пропускает сквозь пальцы его волосы. Голубая, когда рождается Дэйл, и он поднимается вместе с сыном на покосившуюся крышу — взглянуть на небо.
Море и правда черное, когда он оказывается в Заливе Разбитых Кораблей. Они так близко к кораблю Редвина, что он слышит, как скрипят концы бимсов, но ночь обнимает их, тянет в безопасность. Штормовой Предел продолжает ждать, и он проглатывает безумную улыбку. Это сумасшедшая авантюра, но он все равно не знает, что еще можно сделать со своим луком, а голодающие люди, конечно же, не знают, что еще сделать со своим золотом.
— Контрабандист.
Мужчины удивленно таращатся на него, он сам точно так же когда-то смотрел на зеленую ленту. Только глаза молодого лорда сужаются. Ночной воздух мерцает и закручивается вокруг него.
Дни тоже мерцают и закручиваются, краски так же быстротечны, как отражения на морской глади. Потом он стоит, прижав руку к столу, надеясь, что не вздрогнет, не отведет взгляд.
Тесак падает. Кровь оказывается красной.
И Давос Сиворт уже знает свою судьбу.
Страница 2 из 2
