Фандом: Ориджиналы. Молодая девушка, мечтающая о большой любви и идеальном мире ее мечты, борется за свое место в мире и делает судьбоносный выбор.
Добавить в моё избранное
86 мин, 36 сек 13087
Она низко-низко опустила лицо, отирая губы тыльной стороной ладони, но он все-таки заметил, как из ее глаз часто-часто закапали слезы, оставляя темные пятнышки на гладкой шелковой ткани ее платья.
— Ну, что ты?! — расстроенно воскликнул он, попытавшись взять ее за руку, но она не позволила ему прикоснуться к себе.
— Извини, — прошептала Элиза, осторожно спускаясь на пол и отыскивая взглядом свою палку. — Мне нехорошо. Проводишь меня?
— Конечно, — печально ответил Алекс. — Пойдем?
И за ее спиной нудно и назойливо зажужжал мотор его коляски…
Теперь, после того, как Элиза попробовала свободу, после того, как она поняла, как это — жить без боли и без мучительного стыда, ее увечье тяготило ее еще больше. Она шла, беззвучно рыдая, и всеми силами пыталась вспомнить, как это приятно — прямая ступня, она убеждала себя, что тянущая боль — это всего лишь из-за неудобной обуви, но разум не хотел обманываться. Опуская взгляд, она видела тонкую искалеченную ногу, синюшную кожу, исполосованную багровыми и уже побелевшими от времени шрамами, и слезы сами текли из глаз.
Алекс был прав — потрясение было велико. Теперь Элиза острее чувствовала свою неполноценность, теперь она ненавидела свое тело, свою беспомощность, свою невзрачность и жалкость. И Алекс… смотреть на него теперь было совсем невыносимо. Он казался ей уродливым мерзким чудовищем, отталкивающим, тошнотворным, каждый его недостаток теперь воспринимался как-то особенно болезненно, гипертрофированно, и Элиза с трудом подавила в себе желание накричать на него, выплеснуть ему в лицо всю свою злость, высказать что-то обидное и насмешливое и даже ударить. Она до боли сжала пальцы на ручке палки, ощущая мстительную ненависть по отношению к молодому человеку. Видит Бог, она с наслаждением отлупила бы этого калеку своей палкой, разбила бы ему и вторую половину лица!
Но она тушила свой гнев и молча шагала дальше…
За зеркальными дверями Нейросети все так же шел дождь, серые холодные струи лупили по тротуару, превращались в темную мертвую воду и с шумом текли в водосток.
Элиза вызвала такси. Ее ярость была так велика, что она накричала на оператора, требуя себе именно роботизированную машину, хотя прекрасно понимала, что оператор — такой же робот, и кричать на него бесполезно.
Алекс молчал.
Он не произнес ни слова за все время ожидания машины, пока она нетерпеливо расхаживала перед зданием, яростно стуча палкой. У Элизы не было зонта, она промокла насквозь, но Алекс не посмел ей предложить войти обратно в холл и дождаться такси там.
Наконец в вечерней слякотной темноте улицы засветился зеленый огонек, и Элиза шумно, с заметным облегчением выдохнула и торопливо поковыляла к краю тротуара.
— Элиза! — выкрикнул Алекс, выезжая вслед за ней. — Мы же… увидимся еще?
Она обернулась, с трудом сдерживая ругательства. По лицу ее текли холодные струи дождя, волосы липли к щекам, а она вспоминала горячий пот, и в ушах ее стоял шум оваций.
Алекс, тоже промокший до нитки, показался ей жалким, скрюченным, ничтожным.
Его слова она восприняла как униженную просьбу и еле сдержала злорадный смех.
— Нет, — резко ответила она. — Думаю, нам не стоит этого делать.
Изувеченное лицо Алекса дрогнуло, исказилось, превратившись в злобную маску. В неверном свете тусклого фонаря он показался Элизе даже уродливым, словно демон.
— Почему? — резко и зло выкрикнул он, перекрывая шум дождя. — Из-за этого? — он указал на свою коляску. — Ты считаешь, что слишком хороша для меня? В Нейросети ты так не думала!
Ах, вон оно что… Элиза вспыхнула от ярости, ей показалось, что дождь с шипением испаряется с ее щек, вспыхнувших от стыда.
Этот калека посмел ее лапать, притворившись нормальным человеком! Ничтожество…
— Нет, Алекс, — ровным голосом произнесла она. — Не поэтому. Мы просто слишком разные. Прощай.
Дверца такси услужливо распахнулась перед ней, и Элиза поспешно скользнула в салон, втаскивая свою плохо гнущуюся ногу, оставив молодого человека одного под злым холодным дождем.
«И да, я слишком хороша для тебя. Ничего личного».
Правда, и ночью она не могла спать.
Нейросеть взбудоражила ее, потрясла до глубины души, и Элиза всю ночь, хромая, проходила по дому, кутаясь в одеяло и прихлебывая горячий кофе из большой кружки. Ее телефон разрывался, кто-то беспрестанно ей звонил, вероятно, родители, но она не хотела и не могла им отвечать.
Под утро она как будто немного успокоилась. Сидя в кресле у окна, подставив уставшее, осунувшееся лицо первым утренним лучам, глядя в серое небо, хмурое, едва начавшее светлеть после долгой дождливой ночи, Элиза с каким-то изумлением перебирала в памяти всю свою жизнь и обнаруживала, что в ней не было ничего более яркого и запоминающегося, чем Нейросеть.
— Ну, что ты?! — расстроенно воскликнул он, попытавшись взять ее за руку, но она не позволила ему прикоснуться к себе.
— Извини, — прошептала Элиза, осторожно спускаясь на пол и отыскивая взглядом свою палку. — Мне нехорошо. Проводишь меня?
— Конечно, — печально ответил Алекс. — Пойдем?
И за ее спиной нудно и назойливо зажужжал мотор его коляски…
Теперь, после того, как Элиза попробовала свободу, после того, как она поняла, как это — жить без боли и без мучительного стыда, ее увечье тяготило ее еще больше. Она шла, беззвучно рыдая, и всеми силами пыталась вспомнить, как это приятно — прямая ступня, она убеждала себя, что тянущая боль — это всего лишь из-за неудобной обуви, но разум не хотел обманываться. Опуская взгляд, она видела тонкую искалеченную ногу, синюшную кожу, исполосованную багровыми и уже побелевшими от времени шрамами, и слезы сами текли из глаз.
Алекс был прав — потрясение было велико. Теперь Элиза острее чувствовала свою неполноценность, теперь она ненавидела свое тело, свою беспомощность, свою невзрачность и жалкость. И Алекс… смотреть на него теперь было совсем невыносимо. Он казался ей уродливым мерзким чудовищем, отталкивающим, тошнотворным, каждый его недостаток теперь воспринимался как-то особенно болезненно, гипертрофированно, и Элиза с трудом подавила в себе желание накричать на него, выплеснуть ему в лицо всю свою злость, высказать что-то обидное и насмешливое и даже ударить. Она до боли сжала пальцы на ручке палки, ощущая мстительную ненависть по отношению к молодому человеку. Видит Бог, она с наслаждением отлупила бы этого калеку своей палкой, разбила бы ему и вторую половину лица!
Но она тушила свой гнев и молча шагала дальше…
За зеркальными дверями Нейросети все так же шел дождь, серые холодные струи лупили по тротуару, превращались в темную мертвую воду и с шумом текли в водосток.
Элиза вызвала такси. Ее ярость была так велика, что она накричала на оператора, требуя себе именно роботизированную машину, хотя прекрасно понимала, что оператор — такой же робот, и кричать на него бесполезно.
Алекс молчал.
Он не произнес ни слова за все время ожидания машины, пока она нетерпеливо расхаживала перед зданием, яростно стуча палкой. У Элизы не было зонта, она промокла насквозь, но Алекс не посмел ей предложить войти обратно в холл и дождаться такси там.
Наконец в вечерней слякотной темноте улицы засветился зеленый огонек, и Элиза шумно, с заметным облегчением выдохнула и торопливо поковыляла к краю тротуара.
— Элиза! — выкрикнул Алекс, выезжая вслед за ней. — Мы же… увидимся еще?
Она обернулась, с трудом сдерживая ругательства. По лицу ее текли холодные струи дождя, волосы липли к щекам, а она вспоминала горячий пот, и в ушах ее стоял шум оваций.
Алекс, тоже промокший до нитки, показался ей жалким, скрюченным, ничтожным.
Его слова она восприняла как униженную просьбу и еле сдержала злорадный смех.
— Нет, — резко ответила она. — Думаю, нам не стоит этого делать.
Изувеченное лицо Алекса дрогнуло, исказилось, превратившись в злобную маску. В неверном свете тусклого фонаря он показался Элизе даже уродливым, словно демон.
— Почему? — резко и зло выкрикнул он, перекрывая шум дождя. — Из-за этого? — он указал на свою коляску. — Ты считаешь, что слишком хороша для меня? В Нейросети ты так не думала!
Ах, вон оно что… Элиза вспыхнула от ярости, ей показалось, что дождь с шипением испаряется с ее щек, вспыхнувших от стыда.
Этот калека посмел ее лапать, притворившись нормальным человеком! Ничтожество…
— Нет, Алекс, — ровным голосом произнесла она. — Не поэтому. Мы просто слишком разные. Прощай.
Дверца такси услужливо распахнулась перед ней, и Элиза поспешно скользнула в салон, втаскивая свою плохо гнущуюся ногу, оставив молодого человека одного под злым холодным дождем.
«И да, я слишком хороша для тебя. Ничего личного».
Глава 5. С чистого листа
Несмотря на то, что Элиза вымокла под дождем до нитки, она даже ни разу не чихнула.Правда, и ночью она не могла спать.
Нейросеть взбудоражила ее, потрясла до глубины души, и Элиза всю ночь, хромая, проходила по дому, кутаясь в одеяло и прихлебывая горячий кофе из большой кружки. Ее телефон разрывался, кто-то беспрестанно ей звонил, вероятно, родители, но она не хотела и не могла им отвечать.
Под утро она как будто немного успокоилась. Сидя в кресле у окна, подставив уставшее, осунувшееся лицо первым утренним лучам, глядя в серое небо, хмурое, едва начавшее светлеть после долгой дождливой ночи, Элиза с каким-то изумлением перебирала в памяти всю свою жизнь и обнаруживала, что в ней не было ничего более яркого и запоминающегося, чем Нейросеть.
Страница 16 из 25
