Фандом: Ориджиналы. Молодая девушка, мечтающая о большой любви и идеальном мире ее мечты, борется за свое место в мире и делает судьбоносный выбор.
Добавить в моё избранное
86 мин, 36 сек 13097
— Смена локации!
Ей была ужасна одна мысль о том, что насильник с таким красивым лицом вновь вернется сюда, найдет ее и все повторится вновь. Куда угодно, только не с ним, только не это!
— Смена локации принята, — нежным голосом ответила Нейросеть.
Элиза не заметила перемещения; она лишь мгновенно ощутила холод твердых камней под спиной и села, оглушенная тишиной. В ноздри ударил омерзительный запах — стоячей тухлой воды, гнили и нечистот. Элиза лежала на охапке гнилой соломы, на девушке была надета какая-то грубая рубашка из мешковины, колючая и абсолютно не согревающая.
Каменный мешок, в котором она оказалась, был лишен окон, свет проникал в него из коридора, через решетку, чуть тронутую ржой от сырости. Элиза дрожащей рукой коснулась стены — камни были холодные, осклизлые. Копоть въелась в стены, и влага катилась по ним черными мутными слезами.
В темному углу, далеко от скудно освещенного коридора, стоял грубо сколоченный стол.
Расширенными от ужаса глазами Элиза смотрела на разложенные на нем металлические инструменты — шипастые, хищные, страшные.
— Это же… — пробормотала она, затравленно озираясь. От ужаса, накатившего на нее, она ощутила сильнейший приступ удушья, такой мощный, что некоторое время не могла вдохнуть и лишь издавала какие-то булькающие звуки. Затем ее тяжело вырвало, и она с воплем накинулась на стену, сумасшедше царапая ее, сдирая в кровь пальцы, ломая ногти.
Это была пыточная камера, ровно такая, о каких она читала в своих книгах о Великой Инквизиции. Ее зрение привыкло к полумраку, и из темноты, словно зловещие призраки, стали выступать отвратительные приспособления для причинения мучений людям — дыба, железный шипастый стул с горсткой золы под почерневшим сидением, жаровня, оснащенная кандалами.
То, что с ней должно было произойти, было ужаснее и чудовищнее того, что уже случилось, и Элиза впала в отчаяние и безумие, скребя окровавленными пальцами грязные скользкие камни, визжа и воя.
— Нет, нет! — вопила она, размазывая слезы по совершенно мокрому лицу. В коридоре уже гремели чьи-то шаги, и Элиза, недолго думая, зубами вцепилась в подол своего одеяния, с треском вырывая ленту. Трясущимися пальцами она связала петлю и накинула себе на шею, но Нейросеть отреагировала моментально.
— Функция самоуничтожения недоступна, — своим ласковым, воркующим голосом пропела она, и петля исчезла с шеи Элизы, а сама девушка оказалась совершенно обнаженной и связанной.
С криками в исступлении каталась она на гнилой соломе, извиваясь, стараясь ослабить веревки, визжа как зверь, попавший в западню. Ей казалось, что весь мир пульсирует красными вспышками, растекающимися по ее телу черной болью. Когда ее вздернули на дыбе и вывернутые суставы затрещали, она забилась еще сильнее, как рыба на крючке, чувствуя, как лопается натянутая кожа.
— Приступим, пожалуй, — произнес один из ее мучителей, выбирая на столе какой-то жуткий инструмент, и каменный мешок завибрировал от истошного женского визга, полного боли и ужаса…
Мать всегда плакала, когда капсула с Элизой вновь закрывалась и погружала девушку в питательный раствор. Доктора давали подробный отчет относительно состояния девушки — организм функционировал безупречно, прогнозы были оптимистичными. Она могла прожить в этом состоянии очень долго.
— Возможно, лет пятьдесят, а то и больше, — вежливо заверил доктор родителей. — За ней здесь самый хороший уход. Не беспокойтесь.
Отец, тяжело вздохнув, еще раз глянул в распечатанную записку. Нейросеть вывела на принтер ответы Элизы, и, читая эти короткие, рубленные строчки, родители пытались убедить себя, что поговорили с дочерью.
«Помнишь, папа, ты хотел, чтобы я побывала на море. Теперь я могу попасть туда в любую минуту»…
— Может, так ей действительно лучше, — задумчиво произнес отец, рассматривая расслабленные черты лица девушки. — Она выглядит такой умиротворенной…
Ей была ужасна одна мысль о том, что насильник с таким красивым лицом вновь вернется сюда, найдет ее и все повторится вновь. Куда угодно, только не с ним, только не это!
— Смена локации принята, — нежным голосом ответила Нейросеть.
Элиза не заметила перемещения; она лишь мгновенно ощутила холод твердых камней под спиной и села, оглушенная тишиной. В ноздри ударил омерзительный запах — стоячей тухлой воды, гнили и нечистот. Элиза лежала на охапке гнилой соломы, на девушке была надета какая-то грубая рубашка из мешковины, колючая и абсолютно не согревающая.
Каменный мешок, в котором она оказалась, был лишен окон, свет проникал в него из коридора, через решетку, чуть тронутую ржой от сырости. Элиза дрожащей рукой коснулась стены — камни были холодные, осклизлые. Копоть въелась в стены, и влага катилась по ним черными мутными слезами.
В темному углу, далеко от скудно освещенного коридора, стоял грубо сколоченный стол.
Расширенными от ужаса глазами Элиза смотрела на разложенные на нем металлические инструменты — шипастые, хищные, страшные.
— Это же… — пробормотала она, затравленно озираясь. От ужаса, накатившего на нее, она ощутила сильнейший приступ удушья, такой мощный, что некоторое время не могла вдохнуть и лишь издавала какие-то булькающие звуки. Затем ее тяжело вырвало, и она с воплем накинулась на стену, сумасшедше царапая ее, сдирая в кровь пальцы, ломая ногти.
Это была пыточная камера, ровно такая, о каких она читала в своих книгах о Великой Инквизиции. Ее зрение привыкло к полумраку, и из темноты, словно зловещие призраки, стали выступать отвратительные приспособления для причинения мучений людям — дыба, железный шипастый стул с горсткой золы под почерневшим сидением, жаровня, оснащенная кандалами.
То, что с ней должно было произойти, было ужаснее и чудовищнее того, что уже случилось, и Элиза впала в отчаяние и безумие, скребя окровавленными пальцами грязные скользкие камни, визжа и воя.
— Нет, нет! — вопила она, размазывая слезы по совершенно мокрому лицу. В коридоре уже гремели чьи-то шаги, и Элиза, недолго думая, зубами вцепилась в подол своего одеяния, с треском вырывая ленту. Трясущимися пальцами она связала петлю и накинула себе на шею, но Нейросеть отреагировала моментально.
— Функция самоуничтожения недоступна, — своим ласковым, воркующим голосом пропела она, и петля исчезла с шеи Элизы, а сама девушка оказалась совершенно обнаженной и связанной.
С криками в исступлении каталась она на гнилой соломе, извиваясь, стараясь ослабить веревки, визжа как зверь, попавший в западню. Ей казалось, что весь мир пульсирует красными вспышками, растекающимися по ее телу черной болью. Когда ее вздернули на дыбе и вывернутые суставы затрещали, она забилась еще сильнее, как рыба на крючке, чувствуя, как лопается натянутая кожа.
— Приступим, пожалуй, — произнес один из ее мучителей, выбирая на столе какой-то жуткий инструмент, и каменный мешок завибрировал от истошного женского визга, полного боли и ужаса…
Мать всегда плакала, когда капсула с Элизой вновь закрывалась и погружала девушку в питательный раствор. Доктора давали подробный отчет относительно состояния девушки — организм функционировал безупречно, прогнозы были оптимистичными. Она могла прожить в этом состоянии очень долго.
— Возможно, лет пятьдесят, а то и больше, — вежливо заверил доктор родителей. — За ней здесь самый хороший уход. Не беспокойтесь.
Отец, тяжело вздохнув, еще раз глянул в распечатанную записку. Нейросеть вывела на принтер ответы Элизы, и, читая эти короткие, рубленные строчки, родители пытались убедить себя, что поговорили с дочерью.
«Помнишь, папа, ты хотел, чтобы я побывала на море. Теперь я могу попасть туда в любую минуту»…
— Может, так ей действительно лучше, — задумчиво произнес отец, рассматривая расслабленные черты лица девушки. — Она выглядит такой умиротворенной…
Страница 25 из 25
