Фандом: Ориджиналы. Молодая девушка, мечтающая о большой любви и идеальном мире ее мечты, борется за свое место в мире и делает судьбоносный выбор.
Добавить в моё избранное
86 мин, 36 сек 13062
Даже у новорожденной у нее одна нога была короче другой, с практически не сгибающимся коленным суставом и искривленной, сильно деформированной стопой. Врачи не могли сказать отчего так вышло и исправить положение смогли лишь частично. Все детство Элизы было наполнено болью, ее ногу перекраивали, дробили кости и складывали заново, меняли суставы и вытягивали, чтобы хотя бы немного уменьшить хромоту. Ступню же исправить не смогли вовсе, и она так и осталась крохотной, недоразвитой, с торчащими в разные стороны пальчиками, словно передутая резиновая перчатка.
Отец рвал и метал; он платил немалые деньги за все эти процедуры и длительные реабилитации после операций, он мечтал, чтобы его ребенок рос здоровым, но даже передовые технологии были не в силах все исправить.
Но увечье — это еще полбеды.
То ли от постоянных осмотров врачей, то ли от вечной озабоченности родителей, которые смотрели на нее так, словно она порченная, неправильная, какая-то не такая, Элиза замкнулась в себе, стала тихой и безвольной, как кукла. Она не плакала — но не потому, что ей не было больно, а потому, что не осмеливалась громко выражать свои чувства. Она была молчаливой и смотрела в пол, разговаривая со взрослыми и отвечая на многочисленные вопросы врачей, и никогда не позволяла себе ни единой шалости, потому что привыкла проводить долгие недели в больничных палатах и коридорах, а там шуметь не полагалось.
Эта безвольная покорность не нравилась отцу; он пытался растормошить дочь, дарил ей игрушки, да такие, при виде которых любой ребенок поднял бы восторженный визг, но не Элиза. Она тихо и вежливо благодарила отца и обнимала его за шею тонкими слабыми ручонками, и порой ему казалось, что жизни в ней меньше, чем в сухой веточке.
Это приводило его в отчаяние, но даже этого он изменить не мог.
Когда Элиза пошла в школу, рухнула и еще одна тайная надежда отца. Элиза оказалась неспособной к точным наукам, физика и химия давались ей с трудом и были совершенно не интересны. Девочка не обладала острым умом, и надеяться на то, что она с блеском окончит школу и пойдет в науку, не приходилось. Она тихо и с удовольствием рисовала милые акварели, но чтобы заработать хотя бы «удовлетворительно» по физике, ей приходилось долго и мучительно зубрить.
«Под столом директора компании или успешного модного дизайнера ног не видно», — заявил тогда отец, и с помощью своих связей пропихнул Элизу в престижный вуз. Он полагал, что общение с креативной молодежью исправит хотя бы застенчивость и тихую, безжизненную скромность Элизы. В конце концов, она могла стать эпатажной и дерзкой дизайнершей, выкрасить волосы в красный цвет, нацепить на больную ногу ботинок на огромной платформе и дерзко выставлять свое увечье на всеобщее обозрение, не пугаясь осуждающих взглядов!
Но…
Элиза не смогла.
Она не смогла учиться там, любопытные взгляды и бестактные вопросы не сделали ее сильнее и не научили смело и дерзко смотреть людям в глаза. Она плакала каждый день, забившись в уголок в своей комнате, и отец вынужден был смириться. Элиза перевелась в другой вуз и закончила что-то скучное, серое, нудное. Ее диплом позволил ей стать не то библиотекарем, не то архивариусом, получать скромную зарплату и вести самостоятельную — скучную и пыльную, лишенную яркого блеска и каких-то громких событий — размеренную жизнь.
В своей сфере она считалась хорошим специалистом, прекрасно разбирающимся в литературе средневековья, но отец презрительно крутил головой, называя ее профессию перекладыванием бумажек в сыром подвале, и Элиза не рассказывала ему о своих успехах, чтобы лишний раз не наткнуться на стену непонимания и насмешкек.
Вместо шумных компаний и вечеринок Элиза запиралась в своей квартире и одиноким долгими вечерами читала книги. Много-много книг — в них она находила утешение и тень своей мечты.
— Такси вызвала? — деловито осведомилась Венера, втыкая в ушко крохотный наушник. Она не стала ждать ответа сестры — по растерянному личику Элизы сразу было понятно, что такси она не вызвала, — и укорять тоже не стала. Она привыкла к тому, что Элизу надо опекать. Ее всегда и все опекали, словно она была не способна самостоятельно принять никакого решения. Поправив на глазах киберочки, Венера забралась в Сеть — ее руки в воздухе пробежали по невидимой клавиатуре, набирая запрос, — и вызвала машину. Элиза с неудовольствием поморщилась, когда услышала ответ оператора: ожидайте, водитель будет человек, — но смолчала. Ей хотелось бы, чтобы такси было автоматизированное, без водителя. Всякий раз, неловко садясь в машину и подтягивая плохо гнущуюся ногу, она в зеркале заднего вида ловила взгляд человека за рулем — иногда сочувствующий, иногда чуть брезгливый, иногда нетерпеливо-злой, — и начинала торопиться, неуклюже и тяжело плюхаясь на сидение и роняя трость.
Отец рвал и метал; он платил немалые деньги за все эти процедуры и длительные реабилитации после операций, он мечтал, чтобы его ребенок рос здоровым, но даже передовые технологии были не в силах все исправить.
Но увечье — это еще полбеды.
То ли от постоянных осмотров врачей, то ли от вечной озабоченности родителей, которые смотрели на нее так, словно она порченная, неправильная, какая-то не такая, Элиза замкнулась в себе, стала тихой и безвольной, как кукла. Она не плакала — но не потому, что ей не было больно, а потому, что не осмеливалась громко выражать свои чувства. Она была молчаливой и смотрела в пол, разговаривая со взрослыми и отвечая на многочисленные вопросы врачей, и никогда не позволяла себе ни единой шалости, потому что привыкла проводить долгие недели в больничных палатах и коридорах, а там шуметь не полагалось.
Эта безвольная покорность не нравилась отцу; он пытался растормошить дочь, дарил ей игрушки, да такие, при виде которых любой ребенок поднял бы восторженный визг, но не Элиза. Она тихо и вежливо благодарила отца и обнимала его за шею тонкими слабыми ручонками, и порой ему казалось, что жизни в ней меньше, чем в сухой веточке.
Это приводило его в отчаяние, но даже этого он изменить не мог.
Когда Элиза пошла в школу, рухнула и еще одна тайная надежда отца. Элиза оказалась неспособной к точным наукам, физика и химия давались ей с трудом и были совершенно не интересны. Девочка не обладала острым умом, и надеяться на то, что она с блеском окончит школу и пойдет в науку, не приходилось. Она тихо и с удовольствием рисовала милые акварели, но чтобы заработать хотя бы «удовлетворительно» по физике, ей приходилось долго и мучительно зубрить.
«Под столом директора компании или успешного модного дизайнера ног не видно», — заявил тогда отец, и с помощью своих связей пропихнул Элизу в престижный вуз. Он полагал, что общение с креативной молодежью исправит хотя бы застенчивость и тихую, безжизненную скромность Элизы. В конце концов, она могла стать эпатажной и дерзкой дизайнершей, выкрасить волосы в красный цвет, нацепить на больную ногу ботинок на огромной платформе и дерзко выставлять свое увечье на всеобщее обозрение, не пугаясь осуждающих взглядов!
Но…
Элиза не смогла.
Она не смогла учиться там, любопытные взгляды и бестактные вопросы не сделали ее сильнее и не научили смело и дерзко смотреть людям в глаза. Она плакала каждый день, забившись в уголок в своей комнате, и отец вынужден был смириться. Элиза перевелась в другой вуз и закончила что-то скучное, серое, нудное. Ее диплом позволил ей стать не то библиотекарем, не то архивариусом, получать скромную зарплату и вести самостоятельную — скучную и пыльную, лишенную яркого блеска и каких-то громких событий — размеренную жизнь.
В своей сфере она считалась хорошим специалистом, прекрасно разбирающимся в литературе средневековья, но отец презрительно крутил головой, называя ее профессию перекладыванием бумажек в сыром подвале, и Элиза не рассказывала ему о своих успехах, чтобы лишний раз не наткнуться на стену непонимания и насмешкек.
Вместо шумных компаний и вечеринок Элиза запиралась в своей квартире и одиноким долгими вечерами читала книги. Много-много книг — в них она находила утешение и тень своей мечты.
Глава 2. Сеть
Венеру не пришлось долго ждать, хотя Элиза, мокнущая под мелким, нудно моросящим дождем, уже смирилась с мыслью о том, что замерзнет и простынет.— Такси вызвала? — деловито осведомилась Венера, втыкая в ушко крохотный наушник. Она не стала ждать ответа сестры — по растерянному личику Элизы сразу было понятно, что такси она не вызвала, — и укорять тоже не стала. Она привыкла к тому, что Элизу надо опекать. Ее всегда и все опекали, словно она была не способна самостоятельно принять никакого решения. Поправив на глазах киберочки, Венера забралась в Сеть — ее руки в воздухе пробежали по невидимой клавиатуре, набирая запрос, — и вызвала машину. Элиза с неудовольствием поморщилась, когда услышала ответ оператора: ожидайте, водитель будет человек, — но смолчала. Ей хотелось бы, чтобы такси было автоматизированное, без водителя. Всякий раз, неловко садясь в машину и подтягивая плохо гнущуюся ногу, она в зеркале заднего вида ловила взгляд человека за рулем — иногда сочувствующий, иногда чуть брезгливый, иногда нетерпеливо-злой, — и начинала торопиться, неуклюже и тяжело плюхаясь на сидение и роняя трость.
Страница 3 из 25
