Роже де Граммон вытянулся на жесткой узкой скамье, служившей ему разом и сидением в дневное время, и постелью ночью. Много ли времени прошло с того дня, как его привели сюда, в тюремную камеру аббатства Сен-Жермен?
Добавить в моё избранное
15 мин, 43 сек 5840
А он, кажется, вполне уже привык. К запаху сырой извести, грязи и несвежей одежды. К отвратительной еде, которую раз в сутки приносил молодой тюремщик. К крысам, неторопливо прогуливающимся вдоль каменных стен. К тому, что одну из этих стен целиком заменяли прутья решетки.
Правы философы, человек — такая скотина, что привыкает ко всему…
С юности ему не сиделось на месте. Чуть отпраздновав девятнадцатилетие, он покинул Францию и отправился путешествовать по миру.
Молодой де Граммон не представлял, чего хочет от жизни. И жизнь стала выбирать сама.
В первый же год его занесло сначала на берега Черного моря, где русские как раз начинали войну с черкесами, а оттуда в Бенгалию, куда Роже прибыл как раз к подавлению восстания Мир Касима в Патне.
Индия была удивительной и странной, со своими субтропиками, медлительными, царственными коровами, юркими и наглыми обезьянами, ливнями и засухами, смуглыми людьми, чья кожа казалась Роже не загорелой, а натертой коричневой землей и присыпанной серым пеплом.
Но эта странность оказалась настолько притягательной, что он прожил там еще почти год, увидев перед отъездом окончательный разгром Мир Касима и полные торжества улыбки представителей Ост-Индской Кампании, а еще успев узнать из тамошних газет об указе французского короля о роспуске ордена иезуитов.
Роже никогда не испытывал сильных религиозных чувств, и уж тем более не болел душой за монахов, но почему-то на следующую ночь ему приснилась старинная дорога, по которой он ехал верхом… Куда, зачем? Он не знал, а проснулся, когда сказал кому-то, что они заночуют в монастыре бенедектинцев…
Она долго сидела в углу на постели, укачивая маленький кулек свернутых пеленок, и тихо плакала. Мальчишка был шестым и, судя по всему, тоже крепким, выживет… А есть и так было нечего, и денег не было ни на одежду, ни на уголь… Муж ее хоть и любил, и даже был нежен с ней, по-своему, как умел, но узнав, что она опять брюхата, прямо так и сказал: не сходить ли ей к какой бабке, да не вытравить ли плод.
Но она не смогла, грех такой… Только потому, что мать его женщиной была богобоязненной, Тома и родился, как раз в тот год, когда в Париже бурлили торжества по поводу свадьбы шестнадцатилетнего дофина и принцессы Марии-Антуанетты.
Больше ничего примечательного в его жизни не происходило. Да и что интересного могло происходить с нищим, вечно голодным мальчишкой, сочетавшем в себе разом отцовскую наглость и покорную материнскую забитость?
Впрочем, от родителя ему доставалось меньше, чем старшим. С юного возраста Тома проявлял удивительную сноровку в самых разных играх, в том числе, и в «наперстках», ловко и с очаровательной улыбкой обчищая всех желающих. И за то, что приносил домой хоть какие-то деньги, пользовался даже некоторым покровительством отца… а за это — прочной ненавистью братьев.
Собственно, Тома никогда не жаловался. Другая жизнь была там — за ажурными решетками балконов богатых домов через ленту Сены, напротив Ситэ. Здесь же другой никогда и не было.
А еще Тома любил ночь. Потому что ночью ему снились сны. Странные, пронизанные то удушающим страхом, то каким-то чистым светом, и во всех снах он искал кого-то, чьего лица утром не мог вспомнить… Но если его удавалось найти, Тома просыпался счастливым.
Весну 1766 года Роже встречал в испанской столице.
Мадрид пылал восстанием против министра-неаполитанца, и Роже было удивительно, как его заносит всегда в самую гущу чужих смут, и почему лишь обжигает крылом, отпуская восвояси?
Еще через пару лет ему довелось наблюдать воочию, как русские войска снова сходятся в боях с турками — эти, кажется, воевали бесконечно! Он побывал в Полтаве и Балмуте, Азове и Таганроге, добрался до Хотина, решил, что хватит с него русской непредсказуемости и странностей… Но так и прошел то с одним, то с другим отрядом до Черного моря, чтобы увидеть с берега пылающий ад Чесмы и гибель турецкого флота…
Вернувшись в Париж, он провел там несколько месяцев, завалив мансарду на верхнем этаже дома рисунками, которые будто сами стекали с его пальцев — война, огонь и смерть… Хотелось спокойствия и мира. Хоть ненадолго. Но он уже не волен был выбирать, ветер новой войны, разгоравшейся теперь за океаном, дул ему в спину и гнал вперед, все быстрее и быстрее, на Бостонское чаепитие…
На корабле в море ему почему-то снились горы, засыпанные синим снегом, и сердце сжималось в непонятной тоске. О ком он тосковал? Кого потерял и не мог найти в черных тенях меж серебристо-синих пиков?
Тома никогда и никуда не уезжал из Парижа. Ему казалось, что этот город — больше целого мира, зачем искать еще чего-то?
Он давно сбежал из семьи, вел жизнь обычного парижского клошара и нисколько не тяготился тем, что спать приходилось под мостами, а еду добывать кражами на рынках.
Правы философы, человек — такая скотина, что привыкает ко всему…
С юности ему не сиделось на месте. Чуть отпраздновав девятнадцатилетие, он покинул Францию и отправился путешествовать по миру.
Молодой де Граммон не представлял, чего хочет от жизни. И жизнь стала выбирать сама.
В первый же год его занесло сначала на берега Черного моря, где русские как раз начинали войну с черкесами, а оттуда в Бенгалию, куда Роже прибыл как раз к подавлению восстания Мир Касима в Патне.
Индия была удивительной и странной, со своими субтропиками, медлительными, царственными коровами, юркими и наглыми обезьянами, ливнями и засухами, смуглыми людьми, чья кожа казалась Роже не загорелой, а натертой коричневой землей и присыпанной серым пеплом.
Но эта странность оказалась настолько притягательной, что он прожил там еще почти год, увидев перед отъездом окончательный разгром Мир Касима и полные торжества улыбки представителей Ост-Индской Кампании, а еще успев узнать из тамошних газет об указе французского короля о роспуске ордена иезуитов.
Роже никогда не испытывал сильных религиозных чувств, и уж тем более не болел душой за монахов, но почему-то на следующую ночь ему приснилась старинная дорога, по которой он ехал верхом… Куда, зачем? Он не знал, а проснулся, когда сказал кому-то, что они заночуют в монастыре бенедектинцев…
Она долго сидела в углу на постели, укачивая маленький кулек свернутых пеленок, и тихо плакала. Мальчишка был шестым и, судя по всему, тоже крепким, выживет… А есть и так было нечего, и денег не было ни на одежду, ни на уголь… Муж ее хоть и любил, и даже был нежен с ней, по-своему, как умел, но узнав, что она опять брюхата, прямо так и сказал: не сходить ли ей к какой бабке, да не вытравить ли плод.
Но она не смогла, грех такой… Только потому, что мать его женщиной была богобоязненной, Тома и родился, как раз в тот год, когда в Париже бурлили торжества по поводу свадьбы шестнадцатилетнего дофина и принцессы Марии-Антуанетты.
Больше ничего примечательного в его жизни не происходило. Да и что интересного могло происходить с нищим, вечно голодным мальчишкой, сочетавшем в себе разом отцовскую наглость и покорную материнскую забитость?
Впрочем, от родителя ему доставалось меньше, чем старшим. С юного возраста Тома проявлял удивительную сноровку в самых разных играх, в том числе, и в «наперстках», ловко и с очаровательной улыбкой обчищая всех желающих. И за то, что приносил домой хоть какие-то деньги, пользовался даже некоторым покровительством отца… а за это — прочной ненавистью братьев.
Собственно, Тома никогда не жаловался. Другая жизнь была там — за ажурными решетками балконов богатых домов через ленту Сены, напротив Ситэ. Здесь же другой никогда и не было.
А еще Тома любил ночь. Потому что ночью ему снились сны. Странные, пронизанные то удушающим страхом, то каким-то чистым светом, и во всех снах он искал кого-то, чьего лица утром не мог вспомнить… Но если его удавалось найти, Тома просыпался счастливым.
Весну 1766 года Роже встречал в испанской столице.
Мадрид пылал восстанием против министра-неаполитанца, и Роже было удивительно, как его заносит всегда в самую гущу чужих смут, и почему лишь обжигает крылом, отпуская восвояси?
Еще через пару лет ему довелось наблюдать воочию, как русские войска снова сходятся в боях с турками — эти, кажется, воевали бесконечно! Он побывал в Полтаве и Балмуте, Азове и Таганроге, добрался до Хотина, решил, что хватит с него русской непредсказуемости и странностей… Но так и прошел то с одним, то с другим отрядом до Черного моря, чтобы увидеть с берега пылающий ад Чесмы и гибель турецкого флота…
Вернувшись в Париж, он провел там несколько месяцев, завалив мансарду на верхнем этаже дома рисунками, которые будто сами стекали с его пальцев — война, огонь и смерть… Хотелось спокойствия и мира. Хоть ненадолго. Но он уже не волен был выбирать, ветер новой войны, разгоравшейся теперь за океаном, дул ему в спину и гнал вперед, все быстрее и быстрее, на Бостонское чаепитие…
На корабле в море ему почему-то снились горы, засыпанные синим снегом, и сердце сжималось в непонятной тоске. О ком он тосковал? Кого потерял и не мог найти в черных тенях меж серебристо-синих пиков?
Тома никогда и никуда не уезжал из Парижа. Ему казалось, что этот город — больше целого мира, зачем искать еще чего-то?
Он давно сбежал из семьи, вел жизнь обычного парижского клошара и нисколько не тяготился тем, что спать приходилось под мостами, а еду добывать кражами на рынках.
Страница 1 из 5
