Роже де Граммон вытянулся на жесткой узкой скамье, служившей ему разом и сидением в дневное время, и постелью ночью. Много ли времени прошло с того дня, как его привели сюда, в тюремную камеру аббатства Сен-Жермен?
Добавить в моё избранное
15 мин, 43 сек 5841
И потом, его «волшебные» руки по-прежнему исправно приносили хозяину доход — теперь все чаще с костей или карт.
Но и в мире Парижа постепенно что-то менялось. Спросите, что за дело нищим до смены власти в королевских дворцах? Но бедным, тем, кто потерял еще не все, хотя почти — было до этого дело, и столбы, подпиравшие Ancien Rеgime, трещали все громче…
Над Францией собиралась буря. И Тома нравилось это… После ливня на время с улиц исчезала вечная пыль, воздух становился прозрачным и свежим, а на месте сломанных сараев все равно рано или поздно строили новые. Буря? Почему бы и нет?
Роже де Граммон вернулся в Париж весной 1789 года. Казалось, ветер, круживший его, как сухой лист, по всему свету, наконец-то утих. Ему бы задуматься — почему, но Роже сравнялось сорок пять и отчаянно хотелось покоя. Думать, почему во всегда светлом Париже прочно поселился душный предгрозовой запах, не хотелось совсем.
В скитаниях по миру он пропустил и Фронду, и Созыв Генеральных штатов, а провозглашение Национального собрания дошло до него только статьями в газетах…
В небольшом доме, который достался Роже бог весть от каких далеких предков, он бродил по комнатам, странным образом хранившим тишину, стоял у окон, почти не пропускавших гомон толп с улиц, сидел в столовой за пустым столом с одним бокалом вина на вечер — и ощущал странную неподвижность мира, застывшего в ожидании.
Ветер не гнал его никуда, потому что небеса вознамерились обрушиться именно здесь.
Тома сам не понимал, как попал в эту круговерть.
В тот летний день его занесло к Версалю, где клошарам вообще-то делать было нечего. Но в последнее время люди словно сошли с ума и бродили, где кому вздумается…
Он неспешно, хоть и сторонкой дошел до толпы, собравшейся у «Малых забав», прислушиваясь то к гулу голосов, доносившихся из-за открытых окон, то к тому, что говорили вокруг.
А говорили о чем-то непонятном: про швейцарцев и немцев, про войска в Севре, Сен-Клу и на Марсовом поле, про возможное падение какого-то Собрания… Тома не был дураком, иначе бы давно протянул на улице ноги, но никак не мог увязать в голове все вместе, а потому отправился в Лё-Сантье, где когда-то был самый большой и знаменитый Двор чудес, и где такой, как он, всегда мог найти кого-то поумнее себя.
Присев у сложенного прямо у стены дома небольшого костра, на котором грели воду, Тома принялся задавать вопросы. Все выходило очень странно. Оказывается, смута не только в Париже, а во всей стране, и что самое удивительное — смута за то, чтобы то самое третье сословие, в котором числился и он, обрело какие-то права… и чтобы свергнуть дворян, а то обнаглели вконец, и нет от них продыху простому народу… и чтобы все стали равными и свободными…
Вопросов стало еще больше. Что за права, чем и кому так уж мешают дворяне и какую еще свободу он, Тома, может получить, да и зачем она ему? Но спрашивать дальше он не стал, отправившись устраиваться на ночлег…
А потом в его жизни началось какое-то безумие.
В одно из воскресений — Тома хорошо запомнил это, потому что рано утром еще звонили колокола, — он оказался в толпе, бегущей в сторону Бастилии. Вырваться из такого стада невозможно, не стоило и пытаться, и он бежал вместе со всеми, а потом чуть не попал под выстрелы осажденного гарнизона, а еще позже видел, как после штурма остатки этого гарнизона вытащили во внутренний двор и растерзали в клочья чуть ли не голыми руками…
Город все больше напоминал приют для умалишенных, но эти умалишенные были теперь главной силой, и ничего не оставалось, как примкнуть к большинству, Тома знал, что выжить можно только так…
Сколько бы раз Роже де Граммон ни сказал себе: «Это просто Бедлам» — ничего не изменилось бы. Да, надо было уезжать еще весной, когда семьи аристократов стали одна за другой покидать столицу. Ну или хотя бы в начале августа, когда брат короля, граф д`Артуа — да и практически весь высший свет, — оставил Париж, как тонущий корабль…
Но он не уехал. Ни когда рухнула Бастилия, ни когда в город хлынули толпы обозленных голодных крестьян, вмиг превратившихся в мародеров, ни когда поднялся «бабий» бунт, докатившийся до Версаля, ни когда окончательно перепуганный и лишенный остатков власти король совершил попытку бегства через Варенн, откуда его вернули…
А потом стало поздно. Коммуна объявила об аресте всех сочувствующих монархии, что означало — всех, кто еще не присягнул революции, и Роже де Граммон оказался в стенах аббатства Сен-Жермен, превращенного в тюрьму.
Вот уж что никогда даже не залетало в голову Тома, что однажды он может стать… тюремщиком. Но насмотревшись всякого за последние несколько месяцев, он решил, что лучше быть на стороне победителей — это раз. Да и должность тюремщика необременительна, не опасна и не особо кровава — это два.
Но и в мире Парижа постепенно что-то менялось. Спросите, что за дело нищим до смены власти в королевских дворцах? Но бедным, тем, кто потерял еще не все, хотя почти — было до этого дело, и столбы, подпиравшие Ancien Rеgime, трещали все громче…
Над Францией собиралась буря. И Тома нравилось это… После ливня на время с улиц исчезала вечная пыль, воздух становился прозрачным и свежим, а на месте сломанных сараев все равно рано или поздно строили новые. Буря? Почему бы и нет?
Роже де Граммон вернулся в Париж весной 1789 года. Казалось, ветер, круживший его, как сухой лист, по всему свету, наконец-то утих. Ему бы задуматься — почему, но Роже сравнялось сорок пять и отчаянно хотелось покоя. Думать, почему во всегда светлом Париже прочно поселился душный предгрозовой запах, не хотелось совсем.
В скитаниях по миру он пропустил и Фронду, и Созыв Генеральных штатов, а провозглашение Национального собрания дошло до него только статьями в газетах…
В небольшом доме, который достался Роже бог весть от каких далеких предков, он бродил по комнатам, странным образом хранившим тишину, стоял у окон, почти не пропускавших гомон толп с улиц, сидел в столовой за пустым столом с одним бокалом вина на вечер — и ощущал странную неподвижность мира, застывшего в ожидании.
Ветер не гнал его никуда, потому что небеса вознамерились обрушиться именно здесь.
Тома сам не понимал, как попал в эту круговерть.
В тот летний день его занесло к Версалю, где клошарам вообще-то делать было нечего. Но в последнее время люди словно сошли с ума и бродили, где кому вздумается…
Он неспешно, хоть и сторонкой дошел до толпы, собравшейся у «Малых забав», прислушиваясь то к гулу голосов, доносившихся из-за открытых окон, то к тому, что говорили вокруг.
А говорили о чем-то непонятном: про швейцарцев и немцев, про войска в Севре, Сен-Клу и на Марсовом поле, про возможное падение какого-то Собрания… Тома не был дураком, иначе бы давно протянул на улице ноги, но никак не мог увязать в голове все вместе, а потому отправился в Лё-Сантье, где когда-то был самый большой и знаменитый Двор чудес, и где такой, как он, всегда мог найти кого-то поумнее себя.
Присев у сложенного прямо у стены дома небольшого костра, на котором грели воду, Тома принялся задавать вопросы. Все выходило очень странно. Оказывается, смута не только в Париже, а во всей стране, и что самое удивительное — смута за то, чтобы то самое третье сословие, в котором числился и он, обрело какие-то права… и чтобы свергнуть дворян, а то обнаглели вконец, и нет от них продыху простому народу… и чтобы все стали равными и свободными…
Вопросов стало еще больше. Что за права, чем и кому так уж мешают дворяне и какую еще свободу он, Тома, может получить, да и зачем она ему? Но спрашивать дальше он не стал, отправившись устраиваться на ночлег…
А потом в его жизни началось какое-то безумие.
В одно из воскресений — Тома хорошо запомнил это, потому что рано утром еще звонили колокола, — он оказался в толпе, бегущей в сторону Бастилии. Вырваться из такого стада невозможно, не стоило и пытаться, и он бежал вместе со всеми, а потом чуть не попал под выстрелы осажденного гарнизона, а еще позже видел, как после штурма остатки этого гарнизона вытащили во внутренний двор и растерзали в клочья чуть ли не голыми руками…
Город все больше напоминал приют для умалишенных, но эти умалишенные были теперь главной силой, и ничего не оставалось, как примкнуть к большинству, Тома знал, что выжить можно только так…
Сколько бы раз Роже де Граммон ни сказал себе: «Это просто Бедлам» — ничего не изменилось бы. Да, надо было уезжать еще весной, когда семьи аристократов стали одна за другой покидать столицу. Ну или хотя бы в начале августа, когда брат короля, граф д`Артуа — да и практически весь высший свет, — оставил Париж, как тонущий корабль…
Но он не уехал. Ни когда рухнула Бастилия, ни когда в город хлынули толпы обозленных голодных крестьян, вмиг превратившихся в мародеров, ни когда поднялся «бабий» бунт, докатившийся до Версаля, ни когда окончательно перепуганный и лишенный остатков власти король совершил попытку бегства через Варенн, откуда его вернули…
А потом стало поздно. Коммуна объявила об аресте всех сочувствующих монархии, что означало — всех, кто еще не присягнул революции, и Роже де Граммон оказался в стенах аббатства Сен-Жермен, превращенного в тюрьму.
Вот уж что никогда даже не залетало в голову Тома, что однажды он может стать… тюремщиком. Но насмотревшись всякого за последние несколько месяцев, он решил, что лучше быть на стороне победителей — это раз. Да и должность тюремщика необременительна, не опасна и не особо кровава — это два.
Страница 2 из 5
