Роже де Граммон вытянулся на жесткой узкой скамье, служившей ему разом и сидением в дневное время, и постелью ночью. Много ли времени прошло с того дня, как его привели сюда, в тюремную камеру аббатства Сен-Жермен?
Добавить в моё избранное
15 мин, 43 сек 5842
В ежедневные обязанности ему вменялся трехразовый обход всех камер, разнос воды и еды и кое-какая уборка, вот и все. На самом деле, заключенных охраняли солдаты, целыми днями то слонявшиеся по двору, то сидевшие внизу, в нижнем зале с камином, и игравшие в карты. Но как Тома не тянуло, с ними за игральный стол он не сел ни разу.
Арестанты тут были разные, но, в основном, как понял бывший клошар, а теперь гражданин Республики, те самые аристократы, которые почему-то в детстве представлялись ему людьми с сахарной кожей, и откуда только берутся у детей такие фантазии!
По большей части забитые, перепуганные и унылые, они совсем не походили на давние его представления. Но были и исключения.
Одно такое исключение пребывало в камере на втором этаже, ближе к концу коридора, и звалось Роже де Граммон. Так, во всяком случае, он представился своему надсмотрщику в первый день знакомства.
Это высокий, не сказать, чтоб молодой мужчина, с пшеничными волосами и светло-голубыми глазами, в которых совсем не было страха, со сдержанной улыбкой и спокойным голосом, на второй же день удивил Тома. Принесенную воду все заключенные сразу же выпивали, а Граммон, отпив половину, частями вылил остатки на руки и умыл лицо.
— Зачем? — спросил Тома.
— Что «зачем»? — удивился арестант.
— Ты же все равно весь грязный.
Тот подошел вплотную к решетке и улыбнулся:
— Неправда, у меня чистые руки. И лицо.
И тут Тома первый раз увидел вблизи ту самую «сахарную кожу», которая грезилась ему в детстве… Лицо Граммона было светлым и, несмотря на морщинки, нежным, и кровь, бежавшая под кожей, делала ее мерцающе-живой и словно мраморной, и этого мрамора десятков поколений голубой крови не мог спрятать даже загар.
Тома смотрел на его лицо, а Роже смотрел ему в глаза, любуясь яркой темнотой карих глаз. Красивый мальчик… А мальчик вдруг как-то словно вспыхнул — неужто смущением? — и молча ушел к следующей камере.
— Ты собираешься вымыться по частям? — спрашивает Тома на следующий день, когда Роже снова оставляет часть воды.
Тот смеется:
— Почему бы нет?
И опять умывает лицо.
Тома прислоняется к прутьям решетки плечом.
— Нет, ну зачем?
Роже стирает последние капли со скул и, как может, оттирает грязь с тыльной стороны ладоней. Подходит ближе и пожимает плечами:
— Мне приятнее себя так ощущать. А тебе — на меня смотреть, правда?
Тома что-то дергает изнутри, и он сбегает, ничего не ответив.
— Тебя не будут ругать?
— Что? — вопрос столь неожиданный и странный, что Тома чуть не роняет протянутую сквозь решетку миску с едой.
И только сейчас думает, что другим заключенным он ставит ее на пол. А Роже отдает в руки. Ему почему-то неприятно, что миска так похожа на собачью…
— За что меня ругать? И кто?
— Ну-у-у… — у Граммона красивый голос, богатый и сильный. — Ты задерживаешься у моей камеры, чтобы поговорить. Это разрешено?
А ведь и правда, просто бывшему клошару раньше не приходило это в голову. Он ни с кем не разговаривает, кроме Роже. Другие заключенные получают от него только два слова: вода и обед. Граммон смотрит на него, ожидая ответа, и Тома сердится, а потому бросает грубо:
— Здесь я решаю, с кем говорить, а с кем нет, и кому и когда приносить воду и еду!
— Да, конечно, — мягко соглашается Роже.
Но мальчишка уже его не слышит, уходя по коридору.
— Ночью надо спать.
Тома вздрагивает всем телом. Голос Роже настигает его из темноты внезапно, как укол ножа.
— Раньше ты не проверял наши клетки по ночам. Думаешь, сбежим?
Тома подходит к его решетке вплотную. Маленькое окно — дальше по коридору, сюда лунные лучи не добираются. Но даже не скажи он ни слова, и даже в этой темноте Тома все равно почувствовал бы, что Граммон стоит с другой стороны прутьев, так же близко.
Тома протягивает руку, чтобы взяться за решетку, и его опять прошивает острый укол: вместо холодного железа — теплые пальцы.
— Почему ты не спишь, мальчик? — тихо спрашивает Роже.
— А ты?
— Мне есть о чем подумать.
— О чем тебе думать здесь?
Роже смеется так тихо, что кажется, что это ветер шелестит листвой.
— Здесь хорошее место, чтобы подумать о смерти, Тома.
Он впервые называет его по имени, и сердце в ответ заполошно толкается крыльями в грудную клетку. Он задерживает дыхание всего на секунду и решается спросить:
— Тебе снятся сны?
Когда Тома приходит третью ночь подряд, Роже уже привычно прижимается к решетке, встречая его. Долго стоять неподвижно трудно, но так они могут говорить совсем тихо, чтобы не было слышно никому другому.
Это странно обоим, но они рассказывают друг другу о своих снах. И в этих разговорах есть что-то…
Арестанты тут были разные, но, в основном, как понял бывший клошар, а теперь гражданин Республики, те самые аристократы, которые почему-то в детстве представлялись ему людьми с сахарной кожей, и откуда только берутся у детей такие фантазии!
По большей части забитые, перепуганные и унылые, они совсем не походили на давние его представления. Но были и исключения.
Одно такое исключение пребывало в камере на втором этаже, ближе к концу коридора, и звалось Роже де Граммон. Так, во всяком случае, он представился своему надсмотрщику в первый день знакомства.
Это высокий, не сказать, чтоб молодой мужчина, с пшеничными волосами и светло-голубыми глазами, в которых совсем не было страха, со сдержанной улыбкой и спокойным голосом, на второй же день удивил Тома. Принесенную воду все заключенные сразу же выпивали, а Граммон, отпив половину, частями вылил остатки на руки и умыл лицо.
— Зачем? — спросил Тома.
— Что «зачем»? — удивился арестант.
— Ты же все равно весь грязный.
Тот подошел вплотную к решетке и улыбнулся:
— Неправда, у меня чистые руки. И лицо.
И тут Тома первый раз увидел вблизи ту самую «сахарную кожу», которая грезилась ему в детстве… Лицо Граммона было светлым и, несмотря на морщинки, нежным, и кровь, бежавшая под кожей, делала ее мерцающе-живой и словно мраморной, и этого мрамора десятков поколений голубой крови не мог спрятать даже загар.
Тома смотрел на его лицо, а Роже смотрел ему в глаза, любуясь яркой темнотой карих глаз. Красивый мальчик… А мальчик вдруг как-то словно вспыхнул — неужто смущением? — и молча ушел к следующей камере.
— Ты собираешься вымыться по частям? — спрашивает Тома на следующий день, когда Роже снова оставляет часть воды.
Тот смеется:
— Почему бы нет?
И опять умывает лицо.
Тома прислоняется к прутьям решетки плечом.
— Нет, ну зачем?
Роже стирает последние капли со скул и, как может, оттирает грязь с тыльной стороны ладоней. Подходит ближе и пожимает плечами:
— Мне приятнее себя так ощущать. А тебе — на меня смотреть, правда?
Тома что-то дергает изнутри, и он сбегает, ничего не ответив.
— Тебя не будут ругать?
— Что? — вопрос столь неожиданный и странный, что Тома чуть не роняет протянутую сквозь решетку миску с едой.
И только сейчас думает, что другим заключенным он ставит ее на пол. А Роже отдает в руки. Ему почему-то неприятно, что миска так похожа на собачью…
— За что меня ругать? И кто?
— Ну-у-у… — у Граммона красивый голос, богатый и сильный. — Ты задерживаешься у моей камеры, чтобы поговорить. Это разрешено?
А ведь и правда, просто бывшему клошару раньше не приходило это в голову. Он ни с кем не разговаривает, кроме Роже. Другие заключенные получают от него только два слова: вода и обед. Граммон смотрит на него, ожидая ответа, и Тома сердится, а потому бросает грубо:
— Здесь я решаю, с кем говорить, а с кем нет, и кому и когда приносить воду и еду!
— Да, конечно, — мягко соглашается Роже.
Но мальчишка уже его не слышит, уходя по коридору.
— Ночью надо спать.
Тома вздрагивает всем телом. Голос Роже настигает его из темноты внезапно, как укол ножа.
— Раньше ты не проверял наши клетки по ночам. Думаешь, сбежим?
Тома подходит к его решетке вплотную. Маленькое окно — дальше по коридору, сюда лунные лучи не добираются. Но даже не скажи он ни слова, и даже в этой темноте Тома все равно почувствовал бы, что Граммон стоит с другой стороны прутьев, так же близко.
Тома протягивает руку, чтобы взяться за решетку, и его опять прошивает острый укол: вместо холодного железа — теплые пальцы.
— Почему ты не спишь, мальчик? — тихо спрашивает Роже.
— А ты?
— Мне есть о чем подумать.
— О чем тебе думать здесь?
Роже смеется так тихо, что кажется, что это ветер шелестит листвой.
— Здесь хорошее место, чтобы подумать о смерти, Тома.
Он впервые называет его по имени, и сердце в ответ заполошно толкается крыльями в грудную клетку. Он задерживает дыхание всего на секунду и решается спросить:
— Тебе снятся сны?
Когда Тома приходит третью ночь подряд, Роже уже привычно прижимается к решетке, встречая его. Долго стоять неподвижно трудно, но так они могут говорить совсем тихо, чтобы не было слышно никому другому.
Это странно обоим, но они рассказывают друг другу о своих снах. И в этих разговорах есть что-то…
Страница 3 из 5
